Вася вздохнул: «Это да. Только знаешь, тут такое дело… У меня был в Одессе двоюродный брат. Мы очень были похожи друг на друга. И очень дружили с детства, росли вместе. Он немного старше меня. И вот два года назад он умер внезапно. В свой день рождения. Сорок два ему исполнилось. А у меня завтра первого ноября тоже день рождения, и тоже сорок два. И что-то мне не по себе».
Я вижу, дело плохо. Нервы у человека от этой морской жизни ни к черту. Мнительный стал. Стал его уговаривать выбросить эти мысли из головы. Объяснил ему, что это просто усталость, в море это бывает. И вообще всем нам уже пора лечиться электричеством. Я вот тоже попал один раз в такой рейс, длиной с год. Здоровье еле выдержало. Тоже мистика всякая в голову лезла. К концу того рейса дошёл до такого состояния, что меня можно было запугать простым финским ножом.
Давай, говорю, лучше винца выпьем за твой день рождения и заказал по бокалу вина. Нарушил немного мораторий на распитие ради товарища.
Вася бокал только пригубил: «Не пьётся что-то…». Я предложил расплатиться и идти на пароход. Вася говорит: «Ты иди, Николаич, а я посижу ещё немного». Я ушёл.
К вечеру мы закончили все дела в Танжере и ночью вышли из порта, пошли в 61-ю точку, это севернее Марокко.
После выхода из порта я немного поспал и в 08.00 заступил на свою ходовую вахту.
Минут через 30 на мостик поднимается первый помощник и говорит нам: «Вася Винокур умер. Не вышел на завтрак. Пошли будить, а он мёртвый лежит в своей каюте. Во сне умер».
У меня сердце упало. Я даже не смог сразу что-нибудь сказать. Когда первый помощник ушёл, я рассказал Ивану Романовичу о нашем с Васей вчерашнем разговоре в кафе. Ваня тоже был поражён.
На следующий день, уже в 61-й точке, к нам борт прибыли два военврача, с эсминца и с подводной лодки. Написали медицинское заключение: смерть наступила примерно в 4 утра во сне от острой сердечной недостаточности.
Нам тут же пришло распоряжение из Штаба передать остатки топлива на танкер «Ашхабад» и следовать в Новороссийск. Васю до Новороссийска везли, завёрнутого в парусину, в морозильной камере. Через 10 дней в Новороссийске сдали его приехавшим родственникам. Все эти 10 дней шли, как положено, с приспущенным флагом, в команде настроение было подавленное. Ни одной шутки за все эти дни. Скажу честно: трудно по ночам стоять ходовую вахту на мостике, когда где-то за спиной в морозильной камере лежит твой мёртвый товарищ.
Только капитан Савин чувствовал себя, как всегда, хорошо. Вечно полупьяный, на мои замечания по поводу смерти Васи он, покуривая, ответил равнодушно: «Да что вы расстраиваетесь, Владимир Николаевич! Умер он лёгкой смертью. Нам бы всем так умереть».
Тогда меня этот ответ покоробил, показалось это цинизмом. Но сейчас уже так не кажется. Думаю, что капитан не так уж далёк был от истины.
До ноября 1974 мы безмятежно работали в эскадре. Капитан Савин, в основном, «отдыхал» в своей каюте, помощники работали самостоятельно, решения привыкли принимать сами. Уникальный такой случай в истории мореплавания – пароход без капитана. Даже подленький наш знаменитый 2-й помощник Федор Романович и тот, казалось, образумился и вел себя вполне прилично.
Я так вообще был почти что счастлив. Средиземное море с великолепной природой, частые заходы в хорошие порты. Со своей работой хорошо освоился. С моряками, особенно с молодыми матросами и мотористами, жил душа в душу. Меня избрали секретарем комсомольской организации из 12 человек. Постоянное общение с нашими лихими военморами и американцами хорошо разнообразило нашу морскую службу. А главное – капитан не мешал. Пароход наш четко выполнял поставленные задачи. И всех это устраивало, особенно капитана.
Но счастье не бывает долгим. В начале ноября мы вернулись в Новороссийск за топливом. Капитан наш Савин, обветренный как скалы, в сопровождении жены – красавицы сошел на берег в отпуск. Он жил в Туапсе. А нам прислали на подмену на один рейс нового капитана: симпатичный такой на вид старик 61 года от роду с внешностью Хемингуэя. Даже борода седая такая же. Капитанил он еще со времен Великой Отечественной войны.
Мы все вздохнули облегченно. Я тоже вздохнул. Ну, думаю, наконец-то нормальный капитан появился, возьмет управление экипажем в свои руки.
И он взял. Не хочется об этом вспоминать, но, как известно, из песни слов не выкинешь. Взялся говорить правду, значит ничего, кроме правды. Клятва, так сказать, на Лоции Средиземного моря.
Звали этого капитана Кузьмин Алексей Дмитриевич. Поначалу вёл себя прилично. С удивлением он обнаружил, что помощники не ждут его указаний, молча занимаются своими делами и все у них получается. А он в эскадре никогда не работал, ему еще предстояло у нас кое-чему научиться.
Приняв топливо в Новороссийске, мы пошли в Севастополь за снабжением для эскадры. Капитан вел себя скромно. Даже разрешил нам взять своих жен до Севастополя.
