— Хай, Хэлл!
— Привет, Санта.
— Как ты меня назвала? — засмеялся Алекс.
Она всегда придумывала для него новые прозвища.
— Санта. Новый год же! Нельзя?
По звукам в трубке можно было понять, что она на улице.
— Почему? Можно. Тебе все можно. Ты далеко сейчас от меня?
— А ты где?
— Мейфейр. Ммм… 50 по Беркли Стрит.
— О, как! Все еще в Лондоне? А я… — девушка запнулась, — Кривоколенный, 4.
— Krivokolenny — это что… клуб? Где это??! — сорвался он, догадываясь и холодея.
— Кривоколенный тупик, — ответила Марина по-русски. — Это улица. И я по ней иду. Это Москва, Лекс. Я в России.
— Круто… Что ты там забыла? — он едва сдерживал разочарование и раздражение.
— Это мой город. Я в нем иногда живу, — безжизненным голосом откликнулась она.
— С каких пор?! Черрт…
Куда ее занесло и какого…?!
Он влепил кулак в стену и выдавил:
— Пожалуйста. Пожалуйста! Возвращайся. Jag saknar… Jag beh"over dig! [Я скучаю… Ты мне нужна!]
Сторм мешал свой рычащий английский с родным. Так случалось всегда, если он сильно нервничал. Он не понимал, что произошло. И не желал понимать — в кармане куртки лежала маленькая бархатная коробочка…
Он слышал ее сбивающееся дыхание и постарался взять себя в руки:
— Ты там не ревешь?
— Пока нет…
Неуверенный ответ снова ковырнул душу — он услышал испуг.
— Хэлл, зачееем??! Я здесь просто сдохну без тебя… — он снова застонал или зарычал, и начал мешать английские, шведские и даже русские ругательства.
Что ж ему ответить…
Она закрыла глаза и замерла посреди темной заснеженной улицы, отводя от уха руку с мобильным. И все равно слышала его рычащий акцент, прилагая невероятное усилие, чтобы не вспоминать.
Но память — странная штука — обычно поступает против нашего желания. И сейчас этот раздраженный, умоляющий мужской голос проявлял перед ней образ его хозяина, от которого девушка мечтала дистанцироватьс
*
Как только ее память добралась до последнего пункта — сердце прыгнуло к горлу, легкие сжались, лишив ее воздуха, и девушка закашлялась, пытаясь вдохнуть — на глаза выступили слезы…
Как наяву она услышала аромат его дыхания и горячего тела: мята, эль, горькая свежесть туалетной воды и легкий мускус мужского пота…
Пришлось остановиться и резко встряхнуть головой, отгоняя наваждение.
Капюшон шубы сполз на плечи, обнажив затейливо сплетенные белые пряди.
Ей было так плохо, что она не могла вспомнить даже собственного имени. Собственного — а не того, под которым жила…
«Меня зовут Марина Краузе. Мари Керуаз и Хэлл — имена из другой жизни! Из дважды другой жизни»…
Девушка слышала его не ушами — он просто жил в ней, не давая быть самой собой!
И ей это не нравилось, потому что было похоже на болезнь… на манию… на зависимость!
И ее до смерти пугала перспектива выдираться с кровью из радиоактивной пустыни, которая остается в душе после таких отношений! Ей нравилось то чувство свободы и легкости, которое она испытала с ним там — в кафе. Но как это сохранить в отношениях, она не знала.
