Виражи Судьбы (СИ) полностью

Голоса не хватало. Ни голоса, ни решимости вынуть из кармана синюю бархатную коробочку и окольцевать эту разноликую ведьму…

— Это Байрон, Санечка.

— «Sonechkah»? — попытался повторить Сторм. — Опять новое прозвище?

Он погладил шелковую кожу ее шеи, пропустил сквозь пальцы прядь непривычно каштановых волос.

— Пусть будет Байрон, — вздохнул он, — Послушай-ка другое: «У сердца с глазом — тайный договор: они друг другу облегчают муки. Когда тебя напрасно ищет взор, и сердце задыхается в разлуке».

— Шекспир, — улыбнулась Марина.

Он почувствовал, как шевельнулись на его прохладной коже мягкие теплые губы.

— И я… Я, Хэлл!

Алекс подтянул ее кверху, чтобы увидеть лицо.

Оно было умиротворенным и безмятежным, но противное тревожное чувство близкого расставания не исчезало.

Сторм попытался припомнить, когда в последний раз читал стихи женщине, да еще в постели. Получалось очень-очень давно. И стихи были, мягко говоря… распутными. А сам он — упоротым в дым.

Алекс рассмеялся своим воспоминаниям.

— Нам надо куда-нибудь выйти, — выдавил он сквозь смех. — И что-то съесть.

— Зачем? — удивилась Марина, на секунду выныривая из блаженной дремы и приподнимая непривычно длинные, темные ресницы — произведение Майкла.

***

Все это было как-то немного… «киношно» — ее окрашенные волосы и брови, не сошедший с кожи бронзаж; измененные очертания губ, после исчезновения помады оказавшихся еще более детскими, чем до вмешательства ее брата.

Прав был Алан: она — идеальная модель и, возможно неплохая актриса.

Но она же не даст этого узнать ни себе, ни тем, кто ее об этом просит!

И что ее так тянет писать именно сейчас, в этом возрасте, когда ее богатство и талант — тело, лицо, непосредственность, манкость, фееричность…

Ну почему она не может быть с ним в Голливуде, а романы свои отложить до… ну еще лет на пятнадцать хотя бы?!

И он бы снимался с ней в чем угодно, хоть в той же надоевшей «Крови» — плевать! Это было бы здорово, и ей бы самой понравилось — он уверен.

И Майкл тоже это понимает, поэтому и помогает ей остаться за кадром — по другую сторону камеры.

Стоит только начать — это уже не отпустит. Съемки, как наркотик. Может быть, даже сильнее. Профессия связала бы их, помогла бы ей войти в его мир, перестать бояться и убегать …

***

— Затем, что, когда ты так близко, я не могу испытывать одну лишь нежность, — Сторм поднял ее подбородок и заглянул в немного сонные глаза. — Я не настолько стар или пресыщен тобой! В общем, мы рискуем не выйти из номера совсем.

В ее глазах словно зажегся свет: «васильки» ожили и брызнули искрами.

— В смысле… живыми?

— Ну да, — выдохнул он, сгребая пальцами шелковые пряди и наматывая на ладонь.

— Но это был бы самый приятный способ самоубийства, — она зажмурилась, и, закинув руки ему на шею, крепко прижалась и одновременно потянулась, скользя по его коже всеми своими «выпуклостями».

Сердце мужчины замерло, споткнувшись, затем, погнало кровь так, что она вышибла из мозгов остатки здравого смысла, а тело сделала стальным и словно без кожи — с ощущениями острыми, как нож.

— Что ж ты творишь со мной, ведьма моя, — глухо простонал он, впечатывая злые ладони в нежные ягодицы и бросая ее под себя — податливую, горячую.

Он пробовал ее губами, зубами и языком — грудь, вишни сосков, мочки ушей и шею, с наслаждением ощущая ртом ее задыхающееся горло, сквозь которое хрипло и маняще прорывались обрывки непонятных русских слов.

И утопал в ней, утопал…

Глубже. Чаще. Сильнее.

Чуть не откусывая себе язык, при ее очередном оргазме.

Проваливался в кромешную тьму, пульсирующую сладкими мучительными вспышками.

Алым… белым… синим.

Болью… светом… тьмой.

Пространство съежилось до двух горячих точек внутри их тел и, наконец — взорвалось…

Ад?

Рай?

Аллилуйя.

Человек влюбляется так же, как падает с лестницы.

Это несчастный случай.