– Жене трактирщика позволить взять одну котомку вещей и отрубить руку. За пособничество. Остальных не щадить.
– Слушаюсь, генерал.
– Как закончите – двигайте к стоянке. Но проверьте, чтобы огонь на остальную деревню не перекинулся.
– Будет исполнено.
Офицер развернулся, и быстрым шагом подошел к женщине, что завывала , стоя на коленях в грязи. Я же не могла вздохнуть. Так просто решать чью-то судьбу? Отнимать чужие жизни? Немного прийти в себя удалось только тогда, когда меня водрузили на спину высокой лошади. Пришлось уцепиться за гриву животного, чтобы не сползти на землю. Одно быстрое движение, и генерал оказался за моей спиной. На плечи набросили темный, длинный плащ, а затем попытались прижать к жесткой ткани стеганки на мужской груди, но я не далась, передернув плечами.
Я чувствовала. Что мужчина за спиной разражен, но ничего не могла с собой поделать.
– Энау, веди нас к основному лагерю! – после грозного окрика впереди, словно из воздуха. Появился огромный пес с длинной мордой. Не обращая внимания на мое недовольство, генерал ухватился за поводья и ударил пятками, пуская коня рысью. Позади раздались синхронные окрики сопровождения, двинувшегося за нами.
Какое-то время мы ехали в тишине, нарушаемой только моим недовольным фырканьем и передергиванием плечами на каждую попытку генерала обнять и прижать к себе.
В конце концов, растратив остатки терпения, этот грозный человек, чьи решения я не одобряла, выпустил вдруг поводья, и легко приподняв меня над лошадиной спиной, усадил так, как ему было удобно, практически примотав руки невесть откуда взявшимся плащом.
– Ты недовольна, но не стоит из-за этого подвергать себя излишней опасности.
– Вы так легко распоряжаетесь чужими жизнями! Как вы можете?!
– Видно, ты забыла обо всем, что случилось с тобой ночью. Или о том, что могло в итоге случиться, не поспей Энау вовремя. Но хочу напомнить, что так повезло не всем постоялицам этого двора.
– А вдруг вы ошиблись! Вдруг кто-то был невиновен? Как вы могли так просто решить, без суда…
Конь так резко остановился, что я едва не вылетела из седла. Непременно упала бы, если бы не крепкая, жесткая рука на моем боку, удержавшая от падения.
– Не забывай, кто я. Я и есть суд в этих землях. И если бы не твое присутствие и твой болезненный вид после явно бессонной ночи, я бы привел приговор в исполнение собственными руками, – генерал говорил тихо, без угрозы, но в словах было столько веса, что я невольно втянула голову в плечи.
**
Сколько бы я ни старалась держаться отстраненно, гордо выпрямив спину, через какое-то время усталость взяла свое: я просто уснула, покачиваясь в такт лошадиному ходу. Голова упала на грудь, неудобно вытянув и без того ноющую шею, а от очередного тычка, едва не завершившегося падением, я дернулась и испуганно заозиралась по сторонам.
– Если не хочешь остаться без шеи, то лучше опереться на меня, – спокойно, словно мы не неслись по тракту, заметил генерал. Он так и придерживал меня одной рукой за талию, словно ладонь приросла к тому месту и больше не могла сдвинуться.
Очень хотелось тряхнуть головой, показывая отсутствие смирения и гордость, но разум все же взял верх над чувствами: пришлось чуть отклониться, позволяя усталой спине расслабиться, а голове найти опору. Я знала, что он был прав, когда приказал казнить преступников. Даже если не была готова произнести этого вслух. Мое возмущение сейчас не принесло бы пользы ни одному из нас, как бы мне ни хотелось его высказать. Но и терпеть дальше оказалось выше моих сил.
– Ты весьма упряма, – заметил мужчина с улыбкой в голосе, поправляя тот плащ, что согревал меня и укрывал от утренней росы.
– Если бы не это, я бы и дня не сумела провести в услужении у Талии Хелдерийской, – чувствуя, как закрываются глаза, а под ухом, даже сквозь одежду, стучит чужое сердце, буркнула в ответ.
– И зачем же тебе упрямство в услужении принцессы? Мне казалось, там требуется смирение, – шепот доносился издали, словно из самого сна.
– Чтобы не успокоить ее до смерти раз и навсегда одним счастливым солнечным днем, – сердито буркнула то, что уже давным-давно, несколько лет назад, оформилось как четкая мысль. – И чтобы не забыть, ради чего я ее терплю.
– Ради чего же?
– Семья, свобода.
– И в чем же свобода служения взбалмошной и капризной принцессе?
– Лучше быть чародеем, служащим Талии Хелдерийской, чем армии, – зарываясь носом в плащ, произнесла необдуманно.
Слова еще не затихли в воздухе, а сон уже пропал словно его и не было. Я неподвижно сидела в объятиях Паскаля Трианонского, самого грозного из генералов соседней страны, и едва дышала.
Не везде чародеев принимали благосклонно: в одних странах их обязывали служить всю жизнь королям и лордам, в иных – использовали в качестве подопытных материалов. Я слыхал, что бывали даже такие, где чародеев убивали, признавая неполноценными, бракованными.
