– Так это понятно, со своими-то завсегда лучше воевать, – заметил Южаков. – Фрол Иваныч, ну чего ты, спрашивал у капитана про сапоги? Ладно, вот сейчас мы на тракте, а ежели по лесу или по горам вдруг придётся бегать?
– Да там и кроме меня спрашивальщиков хоть отбавляй! – буркнул тот. – Чего ты ко мне-то, Ванька, привязался?
– Так ведь ты же первый командир мне, – хмыкнул Южаков. – Как же это через голову я буду скакать?
– Обождите маненько, – заявил Горшков. – Не сегодня, так завтра к Егорову ротные подойдут и спросят. А пока голенища велено не трогать, терпеть. Скажите спасибо, что букли с косами на время войны отменили и заплечные мешки вместо ранцев опять вернули.
– Так-то оно так, за это, конечно, спасибо, а вот дозорные не стали ждать, сами всё на ночёвке укоротили, – проворчал Лыков. – Теперяча у них сапожки как когда-то в Турецкую удобные, а нам они по колено ноги стягивают.
– Ну и шёл бы в дозорные, Тихон, вечно всё не по-тво́ему! – буркнул ефрейтор. – Мы-то на виду всё время по тракту в колонне топаем, а их не видно, они за казаками следом бегут.
– Подтянись! – донеслось из головы колонны. – Шире шаг, ещё немного – и часовой привал будет!
– Ваше превосходительство, ротные командиры с ходатайством подходили, – обратился к Алексею на отдыхе Гусев. – Просят обувь и мундиры поправить. Неудобно, дескать, в них воевать, мешают в манёвре, сковывают.
– Что конкретно мешает? – спросил, поливая свои коротко стриженные волосы из фляжки, Алексей.
– В первую очередь длинные голенища сапог, – ответил главный квартирмейстер. – На параде такие, может быть, и красивы, а в поле с ними мука. Предлагают наполовину укоротить.
– Ещё что? – расстёгивая крючок высокого ворота, продолжал расспрашивать Егоров.
– Ну вот ворот этот, обшлага рукавов, кюлоты, всё ведь тесное, неудобное, – перечислял Гусев. – Я уж про колпак молчу, его-то всё равно никак не изменишь.
– Александр Павлович, ты что на это скажешь? – спросил у полкового интенданта Алексей. – Можно хоть что-то с этим поделать?
– А что тут поделаешь? Мундир утверждён самим государем, и изменения в нём возможны только лишь с его личного позволения. С огнём играем, Алексей Петрович, уж не мне это вам говорить. И так все ранцы в главном армейском магазине под Веной оставили, на заплечные мешки перешли. Погон второй нашили, хвосты. А дозорная рота в эту ночёвку сама втихаря голенища сапог укоротила. Донесёт кто наверх – не поздоровится. Мундирам и обуви ещё ведь срок выноса не наступил. Придём в этом обратно в столицу, и там, на Семёновской, опять конфуз случится.
– До Семёновской ещё дожить нужно, – проворчал Хлебников. – Начало кампании только сейчас, а к концу её не знаю, что вообще из мундиров и обувки целым останется.
– Ну да, если так говорить, тогда и воротник с обшлагами рукавов нужно спарывать, фалды убирать сзади, а вместо егерских колпаков пастушьи шапки надевать, – перебил его Рогозин. – На кого похожи станем? На разбойников? Мы регулярная русская императорская армия!
– Тихо-тихо, Александр Павлович, не шуми, – остановил своего интенданта Егоров. – Армия, армия, никто с этим не спорит, с положенной для неё дисциплиной и уставом, и всё же кое-какие послабления для егерей, я думаю, можно сделать. Под мою личную ответственность. – Он поднял вверх руку, увидев готовившегося возразить Рогозина. – Воротники и головные уборы мы, конечно же, трогать не будем, на них приборный полковой цвет, войсковая символика и знаки различия чинов. Это святое. Разрешаю обрезать всем сапоги и ровно, с загибом подшить у голенищ верх, чтобы не махрился. Крючки на воротнике разрешаю застёгивать только на построении. То же касается и двух крайних пуговиц на обшлагах. Фалды мундира не трогаем, Бог с ними, пусть будут, а то и правда на оборвышей будем похожи. По гренадным сумкам, вторым пистолям и короткому холодному оружию всё раньше обговаривали. Если аккуратно, в кобурах и чехлах, то пусть носят.
Эскадрон Воронцова следовал в самой середине конного отряда. Только что с западной стороны к командирам казачьих полков прискакал гонец с известием.
– В трёх верстах перед нами по этой же дороге отходит до батальона неприятельской пехоты с двумя орудиями на передках, – рассказывал он. – Перед городскими стенами стоит аванпостом ещё около двух рот при пушке. Сколько неприятеля в городе – не видно.
– Ну что скажете, станичники? – собрав есаулов, обратился к ним седой, бородатый полковник. – Будем город, как и в прошлой раз, вокруг объезжать али, может, сразу по хранцузу ударим?
– Мало славы вокруг неприятеля скакать, нужно самим нам бить, Андриан Карпович, – пробасил самый взрослый из командиров. – О три дня назад за ту крепость взятую никто ведь нас не похвалил, вся благодарность одним егерям только досталась. – И покосился на присутствовавшего при совете Воронцова.
– Сами бить, самим надо! – зашумели казаки. – Глядишь, с наскока-то, с нежданности и опрокинем безбожников!
– Что вы, господин капитан, скажете? – Командир казаков обратил взор на Воронцова.
