В.В. Путин, видимо, был знаком с процессом, и потому оставил без внимания «просьбы трудящихся» занять президентский пост на третий нелегитимный срок. Он остался у власти в качестве премьера, потому что страна на данном этапе нуждалась в сильном лидере, но закона не нарушил. Чтобы не допустить гипердемократии, США не меняют своей Конституции последние 200 лет (ограничиваются лишь поправками) и держат в рабочем состоянии электрический стул. Последнее изобретение необходимо в любом обществе, призабывшем христианские принципы: если не мораль, так страх не позволит Каину поднять руку на Авеля.
Вернемся опять к испанскому социологу. Не правда ли, ощущение такое, что этим словам не 70 лет, а 7 дней?
«Но для нынешних дней характерно, что вульгарные, мещанские души, сознающие свою посредственность, смело заявляют свое право на вульгарность, и, причем, повсюду. Как говорят в Америке, «выделяться неприлично». Масса давит все непохожее, особое, личностное, избранное.
Кто выглядит не так, «как все», кто думает не так, «как все», тот подвергается риску стать изгоем…
Вот страшный факт нашего времени, и я пишу о нем, не скрывая грубого зла, связанного с ним».
Кто‑то может не согласиться: сегодня выбор есть. Есть… Но кое в чем рамки выбора уменьшаются с паническим постоянством. Слишком упрямые рекомендации звучат со всех сторон: что кушать, на чем ездить, какие окна вставлять в квартиру, что смотреть по телевизору, что читать…
Например, одна солидная федеральная организация рекомендует книжным магазинам под тему «История, культура, искусство» отводить всего лишь 5 % площадей. (С точки зрения рентабельности.) Недалеко и до 0 %. Прочие СМИ, формирующие читательское мнение, дружно вопят о падении спроса (и даже провале) на литературу категории «non fiction». Массовому человеку остается только отметить, что историческую литературу читать не модно, а вместо нее взять чтиво, любезно рекламируемое в метро и троллейбусах. И никто никогда не узнает, что человечество многие тысячелетия ходит по одним и тем же граблям.
Если история еще кое‑как входит в рекомендательный список, то философии и вовсе не нашлось места. А ведь Ортега‑и‑Гассет предрекал: единственное, что может спасти Европу ― подлинная философия. От нее ученый хотел немногого: чтобы наука объясняла человеку массы: «хочет он этого или нет ― самой природой своей призван искать высший авторитет». Иначе будет полный хаос; парадокс ― хаос придет, когда люди станут слишком свободными, когда станет слишком много демократии. «Для господство философии вовсе не нужно, чтобы философы правили, ― писал социолог, ― как требовал в свое время Платон; не нужно также, чтобы правители философствовали, как требовалось впоследствии. Оба требования в основе неверны. Для господства философии достаточно существовать, т. е. ― чтобы философы были философами. За последние сто лет философы занимаются чем угодно, только не философией ― они стали политиками, педагогами, литераторами или учеными». Сегодня философ вынужден разгружать вагоны, чтобы в свободное от работы время заниматься философией.
Государству сегодня нужно, чтобы человек как можно меньше думал, больше развлекался, согласно своим узкоспециализированным знаниям нажимал кнопки, получал зарплату…, в общем, был предсказуемым и покорным. Государство и человек оказываются в положении бездушных механизмов. Наивно полагать, что сведение к «0» всякой общественной инициативы обеспечит стабильность. Джин заталкивается в бутылку, но он непременно оттуда выскочит, как только государство перестанет удовлетворять все капризы масс.
«Это стремление кончится плохо, ― предрекал испанский социолог. ― Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество будет жить для государства, человек для правительственной машины. И так как само государство в конце концов только машина, существование и поддержание которой зависит от машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отвратительной, чем смерть живого существа».
«…это ― истинное новшество. Такого еще не бывало в истории, ― рассказывает о восстании масс Ортега‑и‑Гассет. И чуть призадумавшись, ученый опровергает собственную мысль. ― Если мы хотим найти что‑либо подобное, мы должны отойти от нашей эпохи, углубиться в мир, в корне отличный от нашего, обратиться к древности, к античному миру в период его упадка. История Римской империи есть, в сущности, история ее гибели, история восстания и господства масс, которые поглотили и уничтожили ведущее меньшинство, чтобы самим занять его место».
Оставит ли нынешнее общество своим членам возможность порыться в памяти человечества?
Не обойдем вниманием еще один знаковый момент. Описывая восстание масс в Риме, их неудержимое стремление в центр, Ортега‑и‑Гассет замечает: «Трагическим в этом процессе было то, что одновременно с переполнением центра шло обезлюдение, запустение окраин, приведшее к роковому концу Империи».