Западноевропейские государства со строгой феодальной иерархией и наследственной королевской властью удивлялись византийской императорской чехарде. Однако демократизация императорской власти и стала одним из важных факторов, обеспечивших Второму Риму необычайную живучесть. Обратимся еще раз к Андре Гийу:
«В Византийской империи в течение долгого времени доступ к власти был связан не с происхождением человека, а с качествами его личности, и скромное происхождение не было проблемой для успешного человека. Скорее наоборот, так как, например, можно было добиться славы, будучи выходцем из нижайших слоев. Не один император со скромным прошлым взошел на престол: Михаил II был необразованным наемником, сделавшим карьеру в армии, он был приговорен к смерти императором Львом V Армянином за мятеж, и его казнь была отложена из‑за празднования Нового года (802 г.). Василий I был крестьянином, а затем объездчиком лошадей на службе у знатного вельможи. Роман I Лакапин был также выходцем из крестьян, Михаил IV, до того как стать императором, был меняльщиком денег, как и один из его братьев, Никий, два других его брата были знахарями, а одна из сестер вышла замуж за конопатчика в порту Константинополя, ее же сын стал императором Михаилом V».
В XX в. человечество вдоволь посмеялась над принципами византийского общежития, ученые умы доказали полную непригодность консульской власти в Риме. На 1/6 части суши и вовсе было объявлено, что Бога нет, а человек сам кузнец своего счастья. На остальной части планеты все меньше уповали на Небо. Но оказалось, что человек не выковал себе счастья, а нажил одни только неприятности.
В XX в. человечество узнало, что такое истинная демократия, каждый дееспособный человек получил право избирать себе власть. Однако еще в 1930 г. испанский социолог Хосе Ортега‑и‑Гассет в книге «Восстание масс» призывал не радоваться такому положению вещей:
«Так как массы, по определению, не должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не говоря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя также известно ― это восстание масс».
«Чушь какая‑то!» ― воскликнет борец за демократию. Однако… Именно эта самая демократия породила Муссолини; никто иной, как добропорядочные избиратели вручили власть Гитлеру. Книга Ортеги‑и‑Гассета оказалась пророческой, но, к сожалению, она не стала колоколом, издающим звон в момент наивысшей опасности.
Чем же опасна демократизация общества?
С ней коренным образом меняется значение человека «общего типа» ― имеющего общность вкусов, интересов, образа жизни, ― который и есть подавляющее большинство общества. Среднестатистические граждане ничем между собой не связаны, и, тем не менее, похожи, как братья: они «такие, как все», у них «все, как у других». Если раньше основная масса народа существовала где‑то на периферии, то теперь она в центре всех происходящих в обществе процессов. Количество переросло в качество, толпа, состоящая из обычных заурядных индивидов, почувствовала себя неодолимой силой.
Кроме серого однообразного большинства в обществе есть и меньшинство ― личности в силу врожденных или приобретенных качеств не похожие на толпу. Отличия могут выражаться в чем угодно: уровне интеллекта, состоятельности, цвете кожи, разрезе глаз, языке или даже диалекте, ― вплоть до предпочтения нетрадиционного секса. Идеальное общество ― это когда большинство и меньшинство мирно сосуществуют.
В одно, прекрасное не для всех, время массам начинает не нравиться, что рядом живут люди, которые чем‑то отличаются. Что будет далее? Ортега‑и‑Гассет в 1930 г. чувствовал дыхание неведомого зверя, который окажется германским фашизмом:
«Поэтому я полагаю ― предвосхищая то, что мы увидим далее, ― что политические события последних лет означают не что иное, как политическое господство масс. Старая демократия была закалена значительной дозой либерализма и преклонением перед законом. Служение этим принципам обязывает человека к строгой самодисциплине. Под защитой либеральных принципов и правовых норм меньшинства могли жить и действовать. Демократия и закон были нераздельны. Сегодня же мы присутствуем при триумфе гипердемократии, когда массы действуют непосредственно, помимо закона, навязывая всему обществу свою волю и свои вкусы».
На постсоветском пространстве мы наблюдаем то, чего боялся в свое время испанский социолог. Законы с легкостью меняются под очередного президента на внеочередном референдуме, и появляется очередной «Отец народа», «цветные революции» свергают законно избранных президентов, ― и это стало нормальным явлением. Подобные шалости граждане дружно одобрят, если их немного подкормить ― пусть даже обещаниями. Увы! Позабыта замечательная фраза: «Не хлебом единым жив человек». Нетрудно предугадать, что наступит потом, особенно если читать «Восстание масс» и немного знать историю XX в.