Во время битвы сербский патриот, Милош Обилич, притворившись перебежчиком, проник в ставку турецкого султана и, жертвуя собой, смертельно ранил кинжалом Мурада I. В стане турок возникло замешательство, но положение исправил сын султана ― Баязид, ― недаром он получит прозвище Молниеносный. Он немедленно принял командование, попутно приказав убить старшего сына султана ― Якуба. Все силы турок обрушились на фланги союзников, которые даже во время судьбоносной битвы ухитрялись ссориться между собой и враждовать. Окруженное войско потерпело страшнейшее поражение, а вместе с ним Сербия на долгие столетия попала под турецкое владычество.
Спустя четыре года турки захватили столицу Болгарии Тырново; еще один претендент в наследники Рима, пытавшийся захватить Константинополь, оказался в полной власти османов. А Константинополь продолжал стоять, хотя отныне вся Византия почти что умещалась в своей столице. По крайней мере, Баязид передал новому императору Византии Мануилу II (1391–1425 гг.) следующие рекомендации:
«Если ты хочешь исполнять мои приказания, затвори ворота города и царствуй внутри него; все же, что лежит вне города, принадлежит мне».
Словно издеваясь над Европой, Баязид Молниеносный с небрежной легкостью покорил Сербию, Болгарию, Македонию, Фессалию, Валахию, Боснию. Крестовый поход против него лишь погубил цвет французского рыцарства. От окончательной гибели Константинополь и всю Европу случайно спас другой азиатский хищник. Тимур (часто его называют Тамерланом) разбил Баязида при Анкаре в 1402 г. Гроза Европы оказался в плену; почти год Баязид Молниеносный следовал в носилках с железными решетками за хромым Тимуром, пока не умер от позора.
Со смертью Баязида турецкая угроза никуда не исчезла, и Константинополь понимал, что является чересчур лакомым куском, чтобы продолжать существовать слишком долго в окружении враждебного мира. В 1422 г. турки пытались взять византийскую столицу. Однако ромеи героически отбили приступ, а внутренние разногласия турок привели к снятию осады.
Союз с Римом был той соломинкой, которая могла спасти Византию от неминуемого конца. А спасти ее было в интересах всей Европы. Слишком поздно осознали гордые европейцы, что с гибелью презираемого осколка великого Рима нарушится баланс между Востоком и Западом. Веками Византия сдерживала попытки проложить дорогу на запад чуждым христианской цивилизации этносам. Плоды своей недальновидности европейцы пожинают и по сей день, и в особенности на Балканах.
Римская церковь имела реальную силу, она продолжала организовывать крестовые походы, хотя и не такие масштабные как первые. Папа Римский, как духовный лидер западных христиан, несмотря на периодические трудности, имел огромное влияние на жизнь и политику всей Европы.
К 30‑м годам XV в. Константинополь был подобен человеку, находящемуся на краю пропасти, ― почва рассыпается под ногами, а отступать некуда, потому что за спиной точно такая же пропасть. Турки готовились к последнему удару, и торговаться по поводу причастия ― квасным или пресным хлебом ― двум сестрам ― христианским церквям было не лучшее время.
В 1438–1439 гг. состоялся знаменитый Ферраро‑Флорентийский собор. На нем была предпринята попытка в очередной раз объединить два христианских течения. Казалось бы, Рим, как обычно, воспользуется трудностями умирающего Константинополя, чтобы окончательно избавиться от православия. Но, не тут‑то было! Возобладали принципы христианства первых веков нашей эры, с его лояльным отношением к различиям в обрядах церквей Востока и Запада. Еще несколько десятилетий назад принципиальные различия вызывали взаимные проклятия и анафемы, ― теперь же обе церкви принимали друг друга такими как есть.
«На Ферраро‑Флорентийском соборе заседали греки: император, патриарх и многие епископы, с которыми латиняне дискутировали на равных, ― приходит к выводам Вильгельм де Фрис. ― Была достигнута уния, которая вся целиком имела форму двустороннего пакта между двумя сторонами, которым принадлежали равные права ― союз двух церквей, которые прежде были разделены, их слияние в одну единую под одним общим главой, но с полным признанием их своеобразия. Никаких речей не было об отречении, об обращении в новую веру, об отпущении грехов виновным схизматикам и еретикам, об их возвращении в единый овчий двор… и т. д».
Существенным предметом раздора католиков и православных являлось то, что первые причащались пресным хлебом, а вторые ― квасным. И в этом деле никто не пострадал. «Еще мы определяем то, ― говорилось в соборном постановлении, ― что Тело Христово во истину пресуществляется как в опресночном, так и в квасном виде, и что священники могут пользоваться для служения как тем, так и другим».