Ненависть к братьям‑католикам была столь высока, что среди византийцев было в ходу выражение: «Лучше турецкая чалма, чем папская тиара». Что ж, они ее получат… «Многим западным историкам представляется очевидным, что, отвергая унию, византийцы бессмысленно и упрямо шли на самоубийство, ― оценивает ситуацию историк С. Рансимен. ― Следует, однако, иметь в виду, что простой народ под влиянием монахов был глубоко и страстно предан своей вере, ее обрядам и традициям, которые считались ниспосланными свыше; измена им была смертным грехом. Это был век глубокой религиозности. Византийцы не сомневались в том, что их земная жизнь ― только прелюдия к грядущему вечному бытию. Купить себе безопасность здесь, на земле, ценой вечного спасения ― об этом не могло быть и речи. Среди них отмечалась и склонность к фатализму. Если на них надвигалась катастрофа, то это ― кара Божья за прегрешения».
Флорентийская уния не принесла православному миру ничего, кроме розни; вскоре патриархи Александрии, Иерусалима и Антиохии обнародовали акт, в котором подписание унии назвали «нечестивым делом». По‑иному они не могли поступить, так как все три патриархата оказались на территории турецкого султаната, а последний находился в состоянии войны с Западом и, естественно, не желал объединения своих врагов.
Католическая церковь на протяжении последующих столетий признавала решения Флорентийского собора, и в XIX в. папа Лев XIII в своей энциклике призывал православных к объединению на основании унии 1439 года. На условиях Флорентийского собора в конце 20‑го века на Украине возродилась униатская церковь, появилась она и в других европейских государствах.
Рим и Запад все же пытались спасти Византию, хотя историки утверждают, что Флорентийская уния была напрасной затеей. Другой вопрос: удачной или нет была попытка.
Папа Евгений IV организовал крестовый поход против турок с участием венгров, поляков и румын. Возглавил объединенную армию польско‑венгерский король Владислав. Однако в битве у города Варны в 1444 г. крестоносцы потерпели сокрушительное поражение, погиб и король Владислав.
Постоянную борьбу с турками вел орден госпитальеров, обосновавшийся на Родосе, но он не мог преломить ситуацию.
Отчаявшись, император Иоанн VIII (1425–1448 гг.) ― инициатор Флорентийской унии ― искал дружбы только у турецкого султана. Ему удалось ценою подарков и денежных выплат предотвращать осаду Константинополя вплоть до своей смерти. Но даже виртуозная ромейская дипломатия не могла бесконечно оттягивать смерть государства‑долгожителя.
Случилось то, чего давно ждал весь мир, при следующем и последнем императоре ― Константине XI Палеологе (1449–1453 гг.). Судьба подарила Византии на исходе ее истории правителя, о котором могло мечтать любое государство. «Честность, благородство, энергия, храбрость и любовь к родине были отличительными чертами Константина…», ― рисует его портрет А.А. Васильев.
Константин пришел, когда ничего не возможно было исправить, изменить. Население Константинополя чувствовало надвигавшуюся грозу и стремилось укрыться в глубине Европы: в Греции, Италии…; в столице ромеев исчезали целые кварталы, их место заняли поля и сады. Накануне турецкой осады в некогда величайшем городе мира с миллионным населением проживало не более 50 тысяч человек. Английский историк С. Рансимен собрал свидетельства очевидцев:
«Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности. Перо Тафур в 1437 г. писал о редком и поразительно бедном населении Константинополя. В отдельных его районах казалось, что вы находитесь в сельской местности с цветущими по весне зарослями диких роз и поющими в рощах соловьями».
Император приказал свезти в город весь хлеб, который можно было найти в окрестностях столицы; по его распоряжению ремонтировались городские стены. Однако пустота государственной казны не позволила сделать многого. Современник тех трагических событий ― византийский историк Дука ― описывает мытарства талантливого венгерского инженера:
«Задолго до того явившись в Константинополь, он объявил приближенным царя о своем искусстве, а те доложили об этом царю. Царь же назначил ему содержание, недостойное его знаний, ― но и его, сколь ничтожно и малочисленно оно было, не выдавали мастеру». Искуснейшему инженеру надоело прозябать в нищете, и он бежал к молодому турецкому султану Мехмеду II. «А тот, с любовью приняв его и оказав ему почести, дает ему и провиант и одежду, а плату такую, что если бы царь дал только четвертую ее часть, не убежал бы этот мастер из Константинополя».
Венгр не даром получал деньги: «в три месяца было сооружено и выплавлено чудище некое ― страшное и необыкновенное». Дука описывает испытание самой мощной на то время пушки: