20 апреля в первый и последний раз защитникам Константинополя улыбнулось счастье. Три генуэзских корабля и одна византийская галера, груженная зерном, нанесли огромный урон турецкому флоту и прорвались в осажденный город. Султан не смог спокойно наблюдать за подобным безобразием: он «верхом на коне устремившись в море, хотел было пересечь пучину и на коне доплыть до своих кораблей, настолько он был сердит на своих; за ним последовало и войско в военных доспехах». Командующий турецким флотом, в сущности, храбрейший человек, немедленно лишился своей должности, а его имущество было роздано янычарам, словно военная добыча. Перед этим адмирал подвергся унизительному наказанию. Он был приведен к султану, «брошен на землю и четырьмя прислужниками был растянут на земле, вождь сам своими собственными руками стал бить его, дав сто ударов золотой палкой».
Весь следующий день свирепствовала турецкая артиллерия; ее ураганный огонь буквально смел одну из башен и разрушил примыкавшую к ней стену. Если бы последовал приказ к штурму города, то участь его бы решилась 21 апреля, но султан видимо решил насладиться страхом обреченного города.
22 апреля константинопольцы в ужасе наблюдали необычное зрелище. Накануне осады они закрыли вход в городскую гавань массивной железной цепью, но теперь вражеские корабли по суше перетаскивались из Босфора в Золотой Рог в обход преграды. Венецианцы и генуэзцы пытались сжечь турецкий флот, но их постигла неудача. 40 итальянских моряков спасшихся с потопленных кораблей доплыли до турецкого берега; всех их казнили на виду у защитников Константинополя. В отместку осажденные вывели на стену 260 пленных турок и так же публично обезглавили. Началась война без милости и пощады.
Примерно в половине второго часа ночи с 28 на 29 мая 1453 г. турки пошли на решающий штурм города. К несчастью ранение выбило «из среды ромеев вождя их ― гиганта, воителя и человека». Хронист имеет в виду Джустиниани, ― генуэзца удалось перенести на корабль и вывезти из гибнущего Константинополя, но в пути военачальник скончался.
Византийцам осталось только умирать. Император мужественно разделил участь своих подданных. Последние мгновения защитников Константинополя описывает Дука:
Войско султана, «увидев бегство ромеев, в один голос завопив, вбежало за наружную стену, топча несчастных и убивая. Ворвавшись туда, они не могли вступить в ворота внутренней стены, потому что те были загорожены телами упавших и испустивших дух. Поэтому весьма многие стали входить в город со стен через их развалины, а выходящих им навстречу убивали. Царь же, отчаявшись, стоя и держа в руках меч и щит, сказал достойное скорби слово:
– Нет ли кого из христиан, чтобы снять с меня голову?
Ибо он был покинут совершенно всеми. Тогда один из турок, дав ему удар по лицу, ранил его; но и он дал турку ответный удар; другой же из турок, оказавшийся позади царя, нанес ему смертельный удар, и он упал на землю. Ибо они не знали, что это царь; но, умертвив его, оставили, как простого воина».
Множество народа искало спасение в Софийском соборе, ― ведь стены храмов служили укрытием даже для преступников. «Итак, ― повествует хронист, ― преогромный храм тот в один час сделался полным как мужчин, так и женщин: и внизу, и вверху, и в боковых пристройках, и во всяком месте толпа бесчисленная. Заперев двери на запоры, стояли, ожидая спасения. О, несчастные ромеи!» Турки сбили топорами запоры. «Когда они, вооруженные мечами, ворвались внутрь и увидели бесчисленную толпу, каждый стал вязать своего пленника, ибо не было там возражающего или не предававшего себя, как овца… Кто расскажет о плаче и криках детей, о вопле и слезах матерей, о рыданиях отцов, ― кто расскажет? Турок отыскивает себе более приятную (добычу); вот один нашел красивую монахиню, но другой, более сильный, вырывая, уже вязал ее: причина этой борьбы и захвата ― локоны, обнажившиеся груди и сосцы, поднятые от горя руки. Тогда рабыню вязали с госпожой, господина с невольником, архимандрита с привратником, нежных юношей с девами».
Величайший когда‑то город был отдан солдатам на разграбление; три дня и три ночи турки делали все, что пожелала их фантазия.
Христианский мир был потрясен падением Константинополя. Вместе со всеми шок испытала Москва; тем не менее, она была примерной ученицей Византии и постаралась извлечь максимальную пользу из печального события.
Москва, при понятном стремлении к независимости (в том числе, и религиозной), не спешила рвать все нити, связывающие с Византией. Решительно отвергнув Флорентийскую унию, отправив в монастырь назначенного Константинополем митрополита, Русь продолжала поддерживать тесные связи с духовной матерью вплоть до ее падения.