Папа не получил домашнего воспитания. Он воспитал себя сам. Self-made man – эти слова как раз о нем. Его воспитывали также комсомол, партия (он состоял в ней с 1929 г.), новое государство со своей идеологией. Страстный, увлекающийся, чуткий к художественным впечатлениям человек волею судьбы должен был жить в лихой век войн, разрухи и революций, а также всего того, что из этого последовало и называлось «социализмом». «Незаконнорожденный», быть может скрывающий свое происхождение от бдительной советской власти, папа учился и воспитывал себя сам в своей практической работе комсомольского вожака. Лидером он хотел и мог быть. Для этого у него были данные, в том числе богатое и быстрое воображение, ловкость и находчивость в речи, исполнительность и честность. Он привык к трудностям и не боялся их, не страшился тяжелой, большой работы. Умел взять себя в руки и добиться успеха. Решительность, смелость, желание учиться и умение учиться – все это обреталось, развивалось и практиковалось им в трудных, для нас едва ли вообразимых условиях жизненной борьбы, в гуще тогдашней «новой жизни». Отвлеченным созерцателем, уединенным «познавателем» он не был. Это я, его младший сын, пошел по этой части, в его глазах вряд ли желанной для его детей. Он хотел видеть своих сыновей сильными, физически развитыми. И поэтому, когда в начале своих зрелых лет я стал вести «спортивный образ жизни», купаясь зимой в проруби и систематически катаясь на лыжах, он меня в этом всячески поддерживал. Я помню папину довоенную брошюру с наставлениями по физической культуре для бойцов Красной армии, ему, конечно, хорошо знакомую. Он учил нас поднимать стул за край его ножки, приучал к гантелям. Учил плавать. И мыслил при этом просто и ясно: старший сын будет заниматься боксом, а младший – изучать искусство спортивной борьбы. И вот мы, два брата, получаем симметричные наставления в виде пособий по указанным видам спорта. Все предельно целесообразно, рационально, утилитарно. Но такая логическая удобопонятность меня отталкивала – мы оба не пошли по этим папиным идеальным предначертаниям ни в выборе профессии, ни в спортивных предпочтениях. Мы, дети, изначально были
Жизнь ведь тоже за это время стала другой. В отличие от наших родителей и дедушек с бабушками, мы не знали нищеты, голода и холода, не были вынуждены, будучи подростками, искать любой работы, не были лишены ни одежды, ни обуви и т. п. Материальное благосостояние народа стремительно росло по мере того, как войны и революции уходили в прошлое, а отцы наши успешно делали свои карьеры и уверенно достигали благополучия для своих семей. Поэтому:
Да, мы стали детьми среднего класса. В анкетах в графе о социальном происхождении мы писали – «из служащих». И самой неотложной и мучащей нас задачей была задача духовного роста, культурного восхождения. Это совсем другая жизненная задача, чем та, которую решал отец в своей молодости, начиная с 20-х гг. И дай бог, чтобы мы ее решили примерно с той же конечной оценкой, как решил свою задачу в свое время наш папа.
Со своим пылким, легко вспыхивающим воображением, папа был неравнодушен к магии далекого и чужого, даже чужестранного, что проявлялось у него, в частности, в любви к иностранной аббревиатуре. Так, например, он любил в своих бумагах ставить знак постскриптума, проставляя его иногда даже в не совсем подходящем для этого месте, скажем после замечания классного руководителя в моем школьном дневнике. Но культивировать эту склонность и интерес папе было некогда, да и возможностей, заложенных систематическим образованием, у него не было. Детские и юношеские годы прошли у него в нелегком повседневном труде, это были полуголодные годы. Затем комсомол, общественная работа, урывками учеба и военно-морская карьера, потом война, ранения, снова боевые задания, походы с разведчиками. Только ко второй половине 1944 г, когда папу переводят с Северного флота на другую работу в Подмосковье, у него возникает более спокойная жизнь вместе с семьей. Хотя досуга для самообразования было у папы немного, он тянулся к знаниям, многое схватывая на лету и даже больше из разговоров со знающими людьми, чем из книг. И зна́ком папиной мечты о серьезном филологическом образовании мелькают по его бумагам и письмам эти завораживавшие его литеры P. S.
На Севере папа изучал английский и даже норвежский. Я хорошо помню волновавшие мое детское воображение норвежские книги у нас дома, хранившиеся с военных лет, когда он работал в тесном контакте с норвежскими антифашистами и в непосредственной географической близости от Норвегии. Отдельные скандинавские литеры этих книг своей непохожестью на все мною виденное особенно привлекали внимание. Потом нечто подобное я находил в некоторых немецких буквах.