Зачарованность далеким и ненашим, свойственная отцу, по-своему и с еще более мощным размахом обнаружилась у его младшего сына. Чтобы в том убедиться, достаточно просмотреть мои сохранившиеся школьные бумаги и дневники. С трепетным ощущением «тайнознания», явно смакуя чужестранные литеры, писал я не Гете, а Goethe, и даже обычное задание по истории записывал по-немецки, хотя конечно же история, как и все остальные предметы, преподавалась нам по-русски. А в университете, беспробудно лодырничая, удивлялся, как же мне легко дается английский и какой у меня душевный контакт с нашей англичанкой, хотя я не готовил домашних заданий и нередко отсутствовал на занятиях. Полную волю страсти к иностранщине я дал себе в «Божьекоровских рассказах». После всех этих эксцессов могло прийти только отрезвление.
Вторая половина 20-х гг. – решающее время для нашей семьи, для всех нас. Ведь это время встречи папы и мамы на мельнице в Печищах. Передо мной фотография тех лет. У дверей здания мельничного управления снята группа сотрудников мелькомбината (так стали в советские годы называть мельницу Оконишникова). Из десяти представленных на ней рабочих и служащих глаз сразу же находит два родных лица: бабушку, уже вступившую в ВКП(б) и еще так молодо выглядевшую (ей около 38 лет), и папу (ему лет 20). Приехал фотограф из Казани, вынесли венские стулья из кабинета дирекции, поставили их в ряд, на них усадили рабочих. Сзади сидящих стоят еще пять человек. Их и их должностей я не знаю. Но снимок этот ясно показывает, что папа в свои совсем еще молодые годы далеко не последний человек на мелькомбинате. Сидит он уверенно, даже гордо. Рукава белой рубашки подвернуты, руки сложены на груди крестом. А нога закинута на другую ногу. Хочется предположить, что уже тогда он был комсомольским вожаком и пользовался авторитетом. Быть может, видные работники мелькомбината или даже комсомольские лидеры вместе с партийными активистами и представлены на этом снимке. А вот бедность просто невероятная – сосед папы сидит босой! У папы сандалии на босу ногу.
Итак, уверенность в себе, даже почти вызывающая самоуверенность позы – но не скрывается ли за этой демонстрируемой наружу силой внутренняя уязвимость, повышенная нервность натуры? Я осторожно провожу здесь параллель между личностью революционного поэта и нашим папой. Что-то в папе мне напомнило манеру вести себя и держаться в обществе, принятую Маяковским. Все сравнения «хромают». И это – тоже. Но ведь что-то они и схватывают. Иначе бы и не возникали спонтанно в нашем сознании. Уверенность, сила, порой даже вызов, даже самоуверенность, и иногда чрезмерная, – и одновременно какая-то скрытая мягкость, тонкость души и нервов, почти сентиментальность. Подобный контраст в характере и душе папы, несомненно, был.
Вот передо мной другой снимок, сделанный в те же годы. Начальная печищинская школа (тогда такое образовательное учреждение называли школой 1-й ступени) собралась под красным полотнищем со словами «Да здравствует народное просвещение!» для группового фотографирования учеников вместе с учителями и воспитателями. Предположительно – июль 1928 г Мама стоит, прислонившись к березе, вверху группы над своими воспитанниками. С этой работы начался ее короткий трудовой путь вне семьи, которой у нее тогда еще не было. Потом мама будет работать воспитательницей в детском саду на базе Амурской флотилии под Хабаровском. После этого она всецело посвящает себя воспитанию детей, своей семье. А с 1928 г она учится в совпартшколе в Казани. Среди детей, деревенских мальчишек и девчонок, мама выглядит совершенно на своем месте. Растить, воспитывать детей, любить их больше, чем саму себя, – ее дар и призвание, ее служение. Здесь никакой социальной позы не надо. И ее нет и в помине. Здесь требуется самоотверженная повседневная забота о детских душах. Помню, мама рассказывала, как однажды малыши из ее детсадовской группы убежали на берег Амура. Сколько волнений пришлось маме тогда пережить за вверенных ей детей! Они все для нее были как родные. Волнения, переживания за жизнь и здоровье близких, за их успехи и неудачи сопровождали ее всю жизнь.