Наверное, самые сильные переживания мамы за жизнь родных и близких пришлись на первые месяцы войны. 22 июня 1941 г. «около четырех часов утра первый раскатистый гул взрывов: в районе Полярного сброшены бомбы»[15]. И Арсений Григорьевич Головко записывает в своем дневнике: «По городу засновали люди в поисках убежищ. Многие из тех, кому не обязательно оставаться здесь, кинулись, несмотря на ранний час, к стоявшим у причалов буксирам и пароходам, чтобы переправиться в Мурманск и оттуда выехать поездами в глубь страны»[16]. Сразу же на переполненном людьми пароходе «Ост» из Полярного были вывезены, сообщает Головко, женщины и дети. Были ли мы среди них? Видимо, нет. В это тревожное время мы жили в циркульном доме на берегу Кольского залива. Этот дом, «гордость Полярного», по слову Константина Симонова, «стоит на горе, и его большая геометрически правильная дуга видна с моря»[17]. Окна у нас выходили на залив, откуда постоянно дули сильные шквалистые ветры. Однажды, в феврале 1941 г., они выбили оконную раму, и я, грудной трехмесячный малыш, получил воспаление легких. Потом меня прятали от ветров за шкафом. Но теперь ворвалась война – это было пострашнее полярных ветров.
Нам трудно вжиться в состояние людей в условиях тотальной войны, когда их семьи разделены. Невероятное напряжение сил фронтовика усугубляется мучительной разлукой с семьей. Две разлуки переживаются при этом: разлука как разъединение семьи (отец на фронте, мы – в эвакуации) и разлука как возможность, как угроза разлуки навсегда из-за смерти разлученных расстоянием, но связанных изнутри. Наша семья уже разъединена. Нелу перед самым началом войны отправили в пионерский лагерь в окрестностях станции Сиверской, что под Ленинградом. «Хорошо, – говорит Головко, – что до начала войны успели вывезти много детворы на юг, как обычно в летнее время»[18]. Хорошо это или плохо – сказать трудно. Во всяком случае, мама вдвойне за нее переживает и всеми силами старается, чтобы за ней на выручку поехал дядя Петя, учившийся в это время в Ленинграде. Так и случилось. В это время семьи моряков и служащих, вывозимые из Полярного буксирами и пароходами, бомбит и обстреливает немецкая авиация. А мы остаемся всё еще под обстрелами и бомбами в нашем циркульном доме. Вот в очередной раз вой сирен – налет «хейнкелей»[19]’. Мама со мною, семимесячным, на груди, за руку ведет Володю, мы вместе с бабушкой спешим в бомбоубежище. Оно высечено в монолитной скальной породе и находится недалеко от нашего дома. Внутри свет прожекторов, притушенные лампы, скамейки у стен. Люди плотно на них сидят и ждут отбоя. Тревога, страх, волнения за судьбы тех, кто в этот раз остался наверху под бомбами. У мамы волнение прежде всего за папу и Нелу, которых нет с нами в этом подземелье.
В июле 1941 г. мы уже были далеко от линии фронта, на берегу Волги, сначала в Казани, а потом в родных для мамы Печищах. Маме, думается, стало еще труднее – ведь рядом не было отца. Но он чем только мог помогал нам и оттуда, с далекого Севера. Приезжали его сослуживцы. Привозили пайки и подарки. Помнится, однажды прибыло много американского шоколада. Я и сейчас вижу эти горы шоколадного «лома», как сказали бы кондитеры. Я объелся так, что потом долго не мог и смотреть на шоколад. Но тот шоколад – сладкое исключение. В Печищах во время войны мы питались совсем по-другому. Кое-что давал огород. Но сладкого и вообще «вкусненького» недоставало. Поэтому по утрам Нела морозила репчатый лук в снегу и, зарыв его в сугроб, уходила в школу. Потом, когда приходила, вытаскивала из-под снега и ела вместо конфет. Может быть, мне как самому маленькому тогда жилось все же слаще остальных?