Визгины и другие полностью

Папа дал мне необычное имя – Нинель, его нет в Святцах. Здесь, в Румынии, никто не мог разгадать его. Считали его немного странным, скорее мужским, недоумевая, почему его носит женщина. Награждая свою дочь этим именем, папа хотел выразить этим свое особое почитание, свою любовь к В. И. Ленину[25]. В 20—30-е годы появилось много новых, революционных имен, в которых отразились эпоха: Октябрина, Ким (от «Коммунистический интернационал молодежи»), Вилен («В. И. ЛЕНин»), Владлен, Сталина (в честь И. В. Сталина) и многие другие. Мое имя – перевертыш: Нинел – Ленин, прочитанный с конца, только мягкий знак добавлен для благозвучия. И воспринималось оно как дериват английского имени: Нелли. Так сначала меня и звали родители, и я соглашалась, тем более что еще не умела говорить. А вот уж когда подросла и научилась отождествлять имя с собственной персоной, этот вариант почему-то мне не понравился, как и «Неля», и я выбрала себе другой его вариант: «Нэла». Он меня вполне устраивал, как и все его разновидности: Нэлла, Нэллочка, Нэлка. И все к нему привыкли, но замечу, что это – домашняя, семейная форма имени, только «свои» меня так называют. А для других я «Нинел(ь)» (в Румынии), Неля или, реже, Нелли. Сейчас, думаю, никто из родителей не даст имени «Нинель» своей новорожденной дочке: оно ушло в историю. И на киевских фотографиях, посылая их бабушке, мама и папа писали: «Дорогой бабушке от внучки Нелли», «Нелли исполнился год» и т. д. И все-таки недаром мне суждено было родиться в Киеве, где князь Владимир более тысячи лет назад крестил Русь. (Я тоже приняла крещение, когда мне исполнилось 60 лет, и к моему неканоническому имени добавилось крещеное (крестное) имя Елена. Я верю, что Господь Бог очень любил меня, если дал свое благословение, святых заступников и ангела-хранителя.)

Маме тогда только что исполнилось 23 года. У молодой хозяйки много забот. Папина летняя форма сверкает белизной, незамысловатый обед сготовлен, дитя накормлено и перепеленуто. Я была довольно спокойным ребенком, но все же иногда вызывала у мамы тревогу. Как-то раз, покормив и убаюкав меня, она вышла ненадолго из комнаты, а вернувшись, обнаружила, что дочки на кровати нет. Куда она могла деться? Была завернута, как кукла, и куда-то исчезла. Оказалось, скатилась с кровати и спокойно спала под нею. Иногда соседки заходили ненадолго в гости друг к другу. Мама была со мной, сидела за столом, беседовала с соседкой, ожидая, пока остынет кофе. И вдруг я потянула чашку с горячим кофе прямо на себя, обварила себе живот. Дикий вопль! Бедная мама, ей навсегда запомнился этот эпизод. Хорошо, что кофе уже чуть поостыл и ожог был не такой сильный.

Я была крупным, здоровым крепышом, мама долго кормила меня грудью, а я никак не хотела от этого удобства отказаться; чтобы отучить меня, мама прибегала к «зверским» методам: подносила к груди горчицу или еще что-нибудь неприятное. Я пищала, но все равно просила: «ди-ди» (т. е. «дай-дай!»). Так у нас в семье и осталось это «ди-ди», отсылающее к маминой благословенной груди.

Однажды я серьезно заболела дизентерией. Это чуть не стоило мне жизни. Родители были в отчаянии, ничто не помогало. Ребенок таял. «Ты разучилась ходить, так ослабла», – вспоминала потом мама. Фотография тех лет запечатлела папу в белом кителе с худенькой девочкой на руках, с тоненькими ножками-ручками. Врач предложил последний выход: сделать переливание крови. Папина группа крови подходила к моей. Так и сделали. Это был решающий момент: я стала наконец оживать, папина кровь спасла меня. Папа навсегда запомнил этот счастливый поворот событий и часто вспоминал о нем. Но девочку надо было кормить, чтобы восстановить силы. А в те трудные 30-е годы это было не так-то просто. Деньги тогда совсем обесценились, достать продукты было большой проблемой. В надежде купить цыпленка мама пошла на крестьянский рынок, но ничего не смогла купить. Она переходила от продавца к продавцу, приценивалась, но никто не хотел брать денежные бумажки, ничего не стоящие. У одной торговки она увидала куренка, но та за деньги не хотела его отдавать. Зато ей приглянулось мамино золотое бирюзовое колечко, и мама тогда предложила его в обмен. Но крестьянка согласилась отдать за него не целую курицу, а только потрошки. Мама была рада и этому. И вот счастливая мама принесла домой потрошки, сварила суп – только для дочки. И с тех пор я стала поправляться. Но у мамы не стало любимого колечка. Думала ли она тогда, когда в дорожной пыли блеснуло колечко, что оно окажется спасительным для ее дочки?