Теперь Питек, хотя и заметно хромая, заспешил к пульту. Машина продолжала выть. Изображения кораблей на экране судорожно дергались. Но корабли все еще сохраняли неподвижность.
Питек обрушил кулаки на пульт. Искры сыпались, превращаясь в небольшие облачка, которые, в свою очередь, преображались в крохотные твердые шарики, дождем выпадавшие на пол. Экран теперь вспыхивал зеленым пламенем в странном ритме, словно отражавшем затрудненное дыхание какого-то существа. Вой машины превратился в тонкий плач. Окажись здесь сторонний наблюдатель, надежно защищенный от воздействия машины — он наверняка заметил бы, что все, что происходило в помещении, включая действия самого Питека, подчинялось тому же ритму, то ускоряясь, то едва не останавливаясь совершенно; время в комнате пульсировало, выйдя из повиновения… Но наблюдать за этим было некогда: Иеромонах исчез, убедившись, наверное, что помощь его тут более не нужна.
Машина агонизировала. Но в конце концов неподвижность победила ее. Искры становились все слабее и наконец погасли совершенно. Плач утих. Экран погас. Питек остановился, пошатываясь, вытирая с лица обильный пот. Костюм его местами обгорел, хотя, сам человек остался, похоже, невредимым. Машина превратилась в груду оплавленных обломков. Воздух был насыщен запахом гари. Дышалось тяжело.
— Пахарь! — окликнул Питек, но не получил ответа.
Он огляделся, пожал плечами. Вышел, толкнув перекосившуюся дверь, и побрел по коридору, придерживаясь за стены. Пахаря он нашел у выхода на галерею.
— С теми покончено, — сказал Питек, усталый, но довольный. — Пора заняться этим типом.
Никодим покачал головой.
— Не придется. Я отпустил его. Уберег тебя от греха.
— Ох, Никодим… — только и мог произнести Питек, осуждающе качая головой. — Твоя доброта хуже жестокости.
— Человек! — ответил Иеромонах. — Не торопись нести зло! Если бы вы не привыкли так спешить, кто знает — может быть, и я был бы сейчас среди вас — а не в стороне…
Питек не нашел, что ответить, и только вздохнул.
— Ладно, — сказал он затем. — Что сделано — сделано. Только как я теперь вернусь на планету? Без него?
— Ну, отсюда настроить канал куда проще, — откликнулся Никодим. — Здесь он фиксирован, не то, что там, на тверди. Неужели ты не справишься?
— Пожалуй, попробую.
— Постой. А что стало с теми — двумя или тремя, уж и не знаю, сколько их на самом деле?
— Не посмотрел. Не подумал даже. Я не такой нежный, как ты.
— Не могут ли они "восстановить?
— Гм. Чего доброго… Пойдем, посмотрим.
Они вернулись в комнату, где происходило сражение. Обломки остывали. Людей не было — ни живых, ни мертвых.
— Сбежали, — пробормотал Питек с досадой.
— Сбежали… Может быть, и не так. Может, они и не людьми были, а всего лишь частью машины. Кончилась она — и они стали не нужны… Предоставим их их судьбе.
— Будь по-твоему. Значит, отпустил ты его… Зря. Он еще там дров наломает. Давай-ка поспешим к нашим, твое преподобие. Где тут искать канал?
— Наверное, как и у нас — наверху.
Они поднялись по лестнице, без труда отыскали помещение, где начинался канал.
— Лети, — сказал Иеромонах. — Где встретимся?
— Там, где самая драка, — ответил Питек уверенно.
Улица была засыпана битым кирпичом, бетонными глыбами, обломками мебели, осколками домашней утвари; видимо, поблизости разорвалась боеголовка ракеты.
Земля под ногами слегка подрагивала, хотя новые взрывы не тревожили больше этот район: артиллерийский обстрел кончился, и на окраинах города шли бои.
— Тут недолго заблудиться, — сказал Хен Гот, помогая Лезе преодолеть очередную кучу мусора.
— По-моему, мы уже, — откликнулась она, потирая ушибленное колено.
— Интересно: всего три дома разбиты, а как все изменилось. И люди куда-то девались. Но я уверен — мы идем правильно. Музей где-то недалеко. Постой. Вот здесь начинался тот переулок…
— На такую гору мне не взобраться, Хен.
— Да и я тоже не такой уж скалолаз. Попробуем в обход: пройдем дальше, и там — дворами.
— Если только сохранились дворы. Хен, а может быть, отложим этот твой музей до другого раза? Мне хотелось бы отдохнуть, да и поесть не мешает.
— И отдохнешь, и поешь — но чуть позже. А в музей нужно попасть сейчас. Ты просто не очень ясно понимаешь, о чем речь. Если нам удастся первыми в мире попасть в то подземелье… Тут пахнет открытием, вселенского масштаба! Ты что же — хочешь упустить такую возможность?
— Я не очень гонюсь за славой. Хен. Хочу тишины и покоя. И не только для себя одной.
— Я понимаю, понимаю, — откликнулся он таким тоном, каким говорят с детьми. — Конечно, у тебя есть на это все права. Но разве я против? Мы только заглянем в музей ненадолго…
— Думаешь, там сейчас кто-нибудь есть?
— Надеюсь, что нет… Ну-ка, давай свернем сюда.
— Не понимаю. Если там никого не окажется — что же ты станешь делать?
— Заберусь в хранилище и просто-напросто возьму то, что мне нужно. Если бы все было, как обычно, мне пришлось бы неделю выпрашивать разрешения познакомиться с этими материалами. В музее засели жуткие консерваторы и формалисты. А так — я просто отберу то, что мне нужно.
— То есть, украдешь?
