В этот миг, к его удивлению, сзади послышался топот мальчишечьих ног; когда парнишка поравнялся с ними, Пиппин узнал Бергила, сына Берегонда.
– Эй, Бергил! Ты куда? – окликнул его хоббит. – Рад тебя видеть, а еще больше рад, что ты жив!
– Я теперь посыльным у Целителей, – кинул Бергил на ходу. – Мне некогда болтать!
– И хорошо! – обрадовался Пиппин. – Ты только передай Целителям, что у меня на руках больной хоббит – то есть, по–вашему,
Бергил помчался дальше.
«Подождем–ка лучше тут», – рассудил Пиппин.
Он осторожно посадил Мерри у края дороги, на солнышке, сел рядом и пристроил голову друга у себя на коленях. Осторожно ощупав Мерри, он взял его руки в свои. Правая была холодна как лед.
Вскоре появился и сам Гэндальф. Он наклонился и, погладив Мерри по голове, бережно поднял его на руки.
– Этого хоббита следовало внести в Город с великими почестями, – сказал волшебник. – Я верил в него, и он отплатил мне сторицей. Если бы я не уговорил Элронда и вы оба остались в Ривенделле, сегодняшний печальный день принес бы нам еще больше горя… – Он вздохнул и добавил: – Но теперь у меня одной заботой больше. А исход битвы, увы, еще неясен…
Наконец Фарамир, Эовейн и Мериадок были приняты на попечение Целителей и уложены в постель. Они попали в искусные руки. Несмотря на то, что в дни общего упадка Предание в его былой полноте повсеместно подверглось забвению, Целители Гондора еще не утратили прежнего мастерства и были весьма искушены в заживлении ран, уходе за ранеными и лечении всех болезней, которыми страдали в ту пору смертные к востоку от Моря. Кроме разве что одной – старости. Против нее средства так и не отыскалось. Срок жизни гондорцев сократился к тому времени так, что они почти уравнялись с людьми обычными. Мало кто мог похвалиться, что встретил столетний юбилей в полном здравии, – исключая разве тех, в чьих жилах текла более чистая кровь Людей Запада.
В последнее время мудрость и умение Целителей столкнулись с неразрешимой загадкой. В Гондоре появилась новая, неисцелимая болезнь, о которой доселе никто не слыхивал. Целители прозвали ее Черной Немощью[574], ибо эту хворь напускали Назгулы. Пораженный ею человек постепенно погружался в глубокий непробудный сон, замолкал, холодел как мертвый – и в конце концов умирал. Целители заподозрили, что невеличек и королевна Рохана занемогли – и очень тяжко – именно этим недугом. До полудня они изредка бормотали во сне, и сиделки прислушивались к их бессвязному лепету в надежде, что больные проговорятся и расскажут, что их беспокоит. Но вскоре оба мало–помалу начали погружаться во тьму, и, когда солнце стало клониться к западу, серая тень легла на их лица. Что до Фарамира, то он сгорал в огне лихорадки, и никто не мог помочь ему.
Гэндальф в великой тревоге ходил от одного больного к другому, и сиделки повторяли ему слово в слово все, что слышали из уст больных. Так минул день. А за стенами города шла великая битва. Надежда то затухала, то разгоралась вновь, и много раз дело оборачивалось для обеих сторон неожиданностью, но Гэндальф выжидал и не вмешивался ни в ход сражения, ни в ход болезни. Наконец небо от края до края запылало огнем заката, и на серые лица больных через оконные проемы упал алый отсвет. На миг показалось, что к раненым возвращается румянец здоровья, – но это была лишь насмешка.
Глядя на Фарамира, старшая из сиделок, Иорэт[575], не могла удержать слез, ибо все любили его.
– Какое несчастье будет, если он умрет, – говорила она, глотая рыдания. – Вот был бы в Гондоре Король, как в старые времена! В древних преданиях говорится – как там?..
Гэндальф, стоявший рядом, ответил ей:
– Быть может, люди надолго запомнят твои слова, Иорэт! В них брезжит проблеск надежды. Ибо не исключено, что Король и впрямь вернулся. Разве тебе не передали странных слухов, которыми полнится город?
– Я кручусь как белка в колесе, откуда мне знать, что болтают в городе? – пожала плечами женщина. – Все, на что я надеюсь, – это что душегубы не ворвутся в Обители и не потревожат больных!
Тогда Гэндальф поспешил в город, и, пока он быстрым шагом шел по улицам, зарево на небе погасло, вершины холмов померкли и равнину окутал пепельно–серый вечер.
На заходе солнца Арагорн, Эомер и князь Имрахил возвращались в Город в сопровождении своих латников и полководцев. У Ворот Арагорн молвил:
