Наконец они остановились, потом свернули в сторону от тракта и снова поехали по свежему дёрну нагорья. Пройдя примерно милю к западу, они достигли открывающейся к югу лощины в склоне крутолобого Дол Барана, последнего холма северных хребтов, подножье которого поросло травой, а вершина была увенчана вереском. Борта лощины покрывал косматый прошлогодний бурьян, среди которого уже прокалывали ароматную землю плотные завитки первых весенних ростков. Низкие террасы густо поросли колючим кустарником, под которым они и разбили свой лагерь часа за два до полуночи. Развели костёр в ямке между корней раскидистого боярышника, высокого, как дерево, корявого от старости, но совершенно здорового. На конце каждого его сучка набухали почки.
Выставили часовых, по двое на вахту. Остальные, после того как поужинали, завернулись в плащи и одеяла и заснули. Хоббиты притулились в уголке на кучке старых папортниковых листьев. Мерри клонило в сон, но Пин вёл себя на удивление беспокойно. Листья трещали и шуршали, когда он ворочался.
— В чём дело? — спросил Мерри. — Ты что, лежишь на муравейнике?
— Нет, — ответил Пин. — Но мне неуютно. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я спал в кровати?
Мерри зевнул.
— Посчитай на пальцах! — посоветовал он. — Но ты должен был бы помнить, сколько прошло с тех пор, как мы ушли из Лориэна.
— А, это! — сказал Пин. — Я подразумевал настоящую кровать в спальне.
— Хорошо, тогда Раздол, — ответил Мерри. — Но лично я мог бы уснуть сегодня где угодно.
— Тебе повезло, Мерри, — произнёс Пин тихо, немного помолчав. — Ты скачешь с Гэндальфом.
— Так что из этого?
— Ты выспросил у него что-нибудь новенькое?
— Да, много чего. Больше, чем обычно. Но ты слышал всё или почти всё, ведь ты был рядом, а мы не секретничали. А завтра сам можешь ехать с ним, если считаешь, что сумеешь вытянуть из него больше… и если он тебя возьмёт.
— Могу? Отлично! Но он скрытный, не так ли? Совершенно не изменился.
— О нет, он изменился! — возразил Мерри, немного проснувшись и начав удивляться, что беспокоит его товарища. — Он вырос, или что-то вроде того. Я думаю, что он стал как бы одновременно добрее и тревожнее, веселее и более важным, чем прежде. Он изменился, но нам ещё не представилось случая увидеть, насколько сильно. Подумай только о том, чем кончилось это дело с Саруманом! Помнишь, Саруман был некогда выше Гэндальфа — глава Совета, как ни как, что бы там это ни значило. Он был Саруман Белый. А теперь Белый — Гэндальф. Саруман вернулся, когда ему было приказано, и посох был отобран у него, а потом ему просто велели уйти, и он ушёл!
— Да, но если Гэндальф и изменился, то он просто стал ещё более скрытным, чем прежде, вот и всё, — упорствовал Пин. — Вот хоть этот… хрустальный шар. Кажется, он очень ему обрадовался. Он что-то знает о нём, или догадывается. Но нам-то он хоть что-нибудь сказал? Нет, ни слова. А ведь я поймал его, можно сказать, спас, иначе бы он утоп в луже. "Сюда, я возьму его, паренёк", — вот и всё. Интересно, что это такое? Он казался таким тяжёлым… — Голос Пина почти стих, как будто он разговаривал сам с собой.
— Эй! — сказал Мерри. — Так значит, вот что тебя тревожит? Ну, Пин, мальчик мой, не забывай, что сказал Гилдор — Сэм это часто цитировал: "В дела мудрецов носа не суй — голову потеряешь".
— Но мы уже много месяцев, как сунули нос в дела магов, — возразил Пин. — И мне ужасно хочется узнать хоть что-нибудь, пусть даже это и опасно. Мне очень хотелось бы поглядеть на этот шар.
— Ложись спать! — сказал Мерри. — Раньше или позже, но ты узнаешь достаточно. Дорогой мой Пин, ни одному Кролу никогда ещё не удавалось превзойти в любопытстве Брендизайков. Но разве сейчас время, я тебя спрашиваю?
— Да ладно! Ну что плохого в том, что я тебе сказал, что мне хочется поглядеть на тот камень? Я знаю, что не могу этого сделать, потому что Гэндальф носится с ним, как курица с яйцом. Но твоё ты-не-можешь-это-сделать-так-что-ложись-спать тоже не очень-то помогает!
— Да, но что я ещё могу сказать? — отозвался Мерри. — Извини, Пин, но тебе действительно придётся подождать до утра. Я буду настолько любознателен, насколько ты захочешь, — после завтрака, — и я изо всех сил помогу подольститься к магу. Но я больше не в силах держать глаза открытыми. Если я зевну ещё раз, то разорвусь до ушей. Спокойной ночи!
Пин ничего больше не сказал. Теперь он лежал тихо, но сон всё не шёл, не помогло даже тихое посапывание Мерри, который заснул через несколько минут после того, как пожелал спокойной ночи. Казалось, что мысли о чёрном шаре становились всё более навязчивыми по мере того, как тишина углублялась. Пин снова ощущал в руках его тяжесть и вновь видел таинственную красную глубину, в которую заглянул на одно мгновение. Он метался, ворочался и пробовал думать о чём-нибудь ещё.
