Глазам его, прошедшим через логово ночи, в этой тёмной стране казалось светло. Дымный полог поднялся, стал тоньше, тянулись последние часы хмурого дня, и красное свечение Мордора угасло в угрюмом мраке, но Фродо казалось, что он глядит в зарю нежданной надежды. Он почти добрался до вершины стены. Осталось совсем немного. Расселина, Кирит Ангол, была перед ним — тусклая зарубка в чёрном хребте, и скалистые рога, темнеющие на фоне неба по её бокам. Короткий рывок, последняя прямая — и он пройдёт!
— Перевал, Сэм! — крикнул он, не замечая пронзительности своего голоса, который, избавившись от удушливого воздуха туннеля, звучал теперь резко и звонко. — Перевал! Беги, беги, и мы пройдём — пройдём прежде, чем кто-нибудь сможет остановить нас!
Сэм побежал следом настолько быстро, насколько мог заставить двигаться свои ноги; но, радуясь освобождению, он продолжал беспокоиться и на бегу то и дело оглядывался назад, на тёмную арку туннеля, страшась увидеть глаза или какую-нибудь немыслимую тварь, которая выпрыгнет вдогонку. Слишком мало он и его хозяин знали о коварстве Раконы. Из её логова было много выходов.
Здесь жила она веками, злобная паукообразная тварь, точно такая, какие некогда в старину жили в Стране Эльфов на западе, которая ныне залита морем, с какими сражался Берен в Горах Ужаса в Дориате и так, давным-давно, пришёл к Лучиэнь по зелёному дёрну среди болиголовов в свете луны. Как Ракона попала сюда, избежав гибели, предания не сообщают, ибо мало преданий сохранилось от Чёрных лет. Но она по-прежнему была здесь — та, что появилась здесь прежде Саурона и прежде, чем был заложен первый камень Барат-дура, и она не служила никому, кроме себя, высасывая кровь эльфов и людей, раздуваясь и наращивая жир в бесконечной череде своих пиршеств, сплетая паутину мрака, ибо пищей ей служили все живые существа, и она извергала из себя мглу. И повсюду, вширь и вдаль, от лощины к лощине, от Эфель Дуата до восточных холмов, до Дол Гулдура и чащоб Лихолесья расползлись её более мелкие выродки, бастарды жалких самцов, её собственных отпрысков, убитых ею. Но никто не мог соперничать с ней, Раконой Великой, последней дочерью Унголианты, в причинении бедствий несчастному миру.
Горлум уже видел её, годами прежде: Смеагорл, который совал нос во все тёмные дыры, и в былые дни почитал её и поклонялся ей; и мгла её злой воли всегда сопровождала его по всем путям его томительных блужданий, отрезая его от света и раскаяния. И он обещал привести ей пищу. Но её вожделение не было его вожделением. Мало знала или беспокоилась она о крепостях, или кольцах, или о чём-либо ещё, созданном разумом и руками, желавшая лишь смерти для всех прочих, для мыслей и тел, а для себя — пресыщения жизнью: распухать в одиночестве до тех пор, пока горы не смогут долее держать её и тьма не сможет вместить её.
Но далеко ещё было до исполнения этого желания, и долго голодала она теперь, прячась в своём логове, пока могущество Саурона росло, и свет и живые существа бежали её владений, и город в долине был мёртв, и ни человек, ни эльф не подходили близко, только невезучие орки, малопитательные и осторожные. Но ей надо было есть, и как бы усердно ни прокладывали они новые извилистые ходы от перевала и от их башни, Ракона всегда изыскивала способ поймать их в силки. Но она алкала ароматного мяса, и Горлум привёл его к ней.
— Посмотрим, посмотрим, — часто повторял он себе на протяжении всей опасной дороги от Эмин Муила к долине Моргула, когда пребывал в злобном расположении духа. — Посмотрим. Очень может быть, о да, очень может быть, когда она извергнет кости и пустые одежды, что мы найдём его, мы получим его, Прелесть, вознаграждение для бедного Смеагорла, который привёл славную пищу. И мы сбережём Прелесть, как обещали. О да. И когда мы получим его в целости и сохранности, тогда мы отплатим ей, моя прелесть. Тогда мы отплатим каждому!
Так думал он, даже когда пришёл к ней снова, пока его спутники спали, и низко склонился перед ней, вынашивая тайный коварный план в самом укромном уголке своей души, который ещё надеялся утаить от неё.
А что до Саурона, то он знал, где таится Ракона. И ему нравилось, что она должна жить там голодная, но не притупившая злобы: более надёжный страж этой древней дороги в его страну, чем любой, какого он мог бы придумать. А орки, они были полезными рабами, но их у него было в избытке. И если Ракона время от времени ловила их, чтобы приглушить свой аппетит, Саурон лишь приветствовал это: он мог пожертвовать ими. А иногда, как человек может бросить лакомый кусок своей кошке (моя кошечка, называл он её, хотя она не признавала его), Саурон посылал ей пленников, которых не мог использовать лучше: он велел гнать их в её нору, и ему сообщали о её забавах.
Так они оба и жили, развлекаясь каждый на свой собственный лад и не опасаясь ни нападения, ни гнева, ни какого-либо конца их злобе. Никому до сих пор не удавалось ещё спастись из паутины Раконы, и велики теперь были её ярость и голод.
