Наконец все трое: Фарамир, Эовина и Мерриадок — оказались в постелях в Домах Целения на попечении заботливых целителей. Правда, в те времена лекарское искусство уже не сияло, как в старину, ярким блеском, но в Гондоре целители еще славились умением лечить раны и болезни, поражавшие смертных на востоке от Моря. Кроме старости. От нее лекарства не было, и поэтому здешние люди жили не намного дольше, чем в других племенах, а счастливцев, переступивших порог столетия в полной силе, можно было на пальцах перечесть. Дольше всех жили потомки западных родов, в чьих жилах текла более чистая кровь.
В последнее время целители были очень обеспокоены появлением и распространением новой болезни, от которой пока не было спасения. Ее называли
Гэндальв в тревоге ходил из одного покоя в другой, и няньки повторяли ему каждое слово, услышанное из уст больных. Так здесь прошел весь день, в то время как Великая битва на полях Пеленнора продолжалась с переменным успехом. Маг ни во что не вмешивался. Наконец небо на западе заполыхало красным заревом заката, и посеревшие лица больных осветились обманчивым светом. Тем, кто был рядом, показалось на миг, что к ним возвращается здоровый румянец, но увы! Потух закат, погасла обманная надежда.
Глядя на красивое лицо Фарамира, старшая из женщин-целительниц, Йорета, заплакала, ибо все в городе любили молодого рыцаря.
— Если он умрет, будет большое несчастье! — сказала она. — Жили бы на свете короли Гондора, как раньше! В старых книгах написано, что
Гэндальв, стоявший рядом, ответил ей:
— Пусть все запомнят твои слова, Йорета! В них — надежда. Что, если король в самом деле вернулся в Гондор? Ты не слышала, что нового говорят в городе?
— У меня тут хлопот полон рот, я не слушаю, что где говорят, — ответила она. — И надеюсь лишь на одно, — что эти убийцы не доберутся до Домов Целения и не потревожат моих больных!
Гэндальв вышел быстрым шагом. Небесный пожар погас, вершины гор побледнели. На равнину опустился вечер, серый, словно пепел.
После захода солнца Арагорн, Эомер и князь Имрахил со своими военачальниками вернулись к городским стенам. Остановившись у разбитых ворот, Арагорн сказал:
— Смотрите, солнце зашло в костер! Это знак многих потерь и перемен в мире. Старое погибает, чтобы могло прийти новое. Но этим городом и государством столько веков правили наместники, что если я войду в него непрошеным гостем, могут возникнуть раздоры и сомнения, опасные в дни войны. Значит, нельзя мне еще ни входить в столицу, ни заявлять какие бы то ни было права, пока не выяснится, кто одержал окончательную победу — мы или Мордор. Я прикажу своим воинам поставить шатры на поле и буду ждать, чтобы правитель города сам позвал меня.
— Но ты уже поднял Знамя королей и показал герб рода Элендила, — сказал Эомер. — Неужели ты стерпишь, если им не окажут надлежащей чести?
— Не стерплю, — сказал Арагорн. — Но время еще не пришло. Я не хочу ни с кем ссориться, кроме Врага и его слуг.
Тут свое слово произнес князь Имрахил:
— Если позволишь близкому родичу Дэнетора сказать, что он думает, то я считаю: ты решил мудро. Дэнетор упорен в борьбе и горд, но уже стар. Он очень странно ведет себя с тех пор, как увидел раненого сына. И вместе с тем негоже тебе, как нищему, стоять у ворот.
— Не как нищему, — ответил Арагорн, — а как вождю северных стражей, скитальцу, не привыкшему к городам и каменным домам.
И Арагорн приказал свернуть свой флаг, но сначала снял Звезду Северного королевства и отдал ее на сохранение сыновьям Элронда.
Князь Имрахил и Эомер-Рохиррим простились с Арагорном и вошли в город без него. На всех улицах их шумно приветствовали люди. В Башне они надеялись застать наместника, но его кресло в Большом зале оказалось пустым, а в середине зала под балдахином лежал на высоком ложе Феоден сын Тенгла, король Рубежного Края. Двенадцать факелов горели вокруг, и двенадцать воинов Рохана и Гондора стояли в карауле. Смертное ложе короля было убрано в его цвета — зеленое с белым, — на златотканом покрывале сверкал обнаженный меч, и в ногах Феодена лежал его шит. Седые волосы словно струились по покрывалу, мягко искрясь в прихотливом свете факелов, лицо казалось помолодевшим, но исполненным покоя, какого не знает молодость. Казалось, король спит.
