В сердцах всех, кто был в комнате, ожила надежда. Запах афеласа будил воспоминания о сверкающих утренних росах под безоблачным небом, нес вести из страны вечной весны. Арагорн встал, глаза его смеялись. Он придвинул сосуд к изголовью Фарамира.
— Смотри, смотри! — шептала Йорета стоявшей рядом женщине. — Кто бы мог подумать? Это зелье еще лучше, чем говорили. Пахнет, как розы из Имлот Мелуи, которые я видела, когда была девочкой. Истинно королевский запах.
Фарамир вдруг пошевелился, открыл глаза, посмотрел на склоненного над ним Арагорна разумно и с любовью. Потом тихо проговорил:
— Ты звал меня, король. Я здесь. Что прикажешь?
— Прикажу, чтобы ты больше не блуждал во мраке. Пробудись, Фарамир! — ответил Арагорн. — Ты утомился. Отдыхай, ешь, набирайся сил и будь готов к моему возвращению.
— Буду готов, государь, — сказал Фарамир. — Разве можно лежать в бездействии, когда король вернулся?
— Пока прощай, — сказал Арагорн. — Мне надо идти к другим, которым я тоже нужен.
И он вышел вместе с Гэндальвом и Имрахилом. Берегонд и его сын Бергиль остались с Фарамиром, не скрывая радости. Прежде, чем закрылась дверь покоя, Пипин, семенивший за Гэндальвом, услышал восклицание старой Йореты:
— Король! Слышали?! Что я вам говорила?
Весть о чуде молниеносно разнеслась по Домам Целения, и вскоре весь город говорил, что вернулся настоящий король и исцеляет всех, кто получил раны в бою.
Тем временем Арагорн стоял у ложа Эовины и говорил:
— Королевна получила тяжелые раны, приняла на себя страшный удар. Сломанное плечо перевязано правильно и должно срастись, если у нее хватит сил выжить. В левой руке, которой она держала щит, раздроблена кость, но главная причина недуга — не эти раны, а правая рука, в которой был меч. Кости в ней целы, а сама рука омертвела.
Увы! Эовина встретилась с тем, кто был гораздо сильнее ее разумом и телом. Кто осмеливается поднять меч на подобного противника, должен быть крепче стали — иначе убивает само столкновение. Злая судьба поставила такого врага на ее пути. Ибо она молода и красива, красивее всех королевских дочерей. Мне трудно о ней говорить. Когда я впервые ее увидел и понял ее печаль, мне показалось, что я смотрю на белый цветок, стройный, гордый и нежный, как лилия, и вместе с тем в ней чувствовалась такая твердость, будто эльфы выковали этот цветок из стали. Может быть, холод уже давно сковал его соки, и потому цветок был еще прям, сладок и горек одновременно, красив на вид, но уже ранен и осужден на раннее увядание и смерть? Болезнь давно прокралась к ней, правда, Эомер?
— Удивлен я, что ты меня об этом спрашиваешь, властитель, — ответил Эомер. — Я тебя не обвиняю ни в этом, и ни в чем другом, но я знаю, что Эовину, мою сестру, не тронул холод, пока она не увидела тебя. У нее бывали заботы и опасения, которыми она делилась со мной, когда Причмок держал нашего короля под своим зловредным влиянием. Эовина заботилась о Феодене, все больше тревожась о нем. Но не это привело ее на роковой путь!
— Друг! — вмешался Гэндальв. — У тебя всегда были кони, военные подвиги, вольное поле, в то время как сестра твоя, с не менее отважной душой, родилась женщиной. Ее уделом стала забота о старике, которого она любила, как родного отца. Ей выпало смотреть, как он дряхлеет и теряет славу. Она чувствовала себя униженной и еще менее нужной, чем палка, на которую опирался седой король.
Ты думаешь, что Причмок лил яд только в уши Феодена?
Эомер не ответил. Он смотрел на сестру, будто в ином свете увидел сейчас дни детства и юности, проведенные вместе с ней. Но Арагорн сказал:
