— Я знаю, о чем ты думаешь, Эомер. Из всех ударов, которые нам готовит судьба на этом свете, мало найдется таких горьких и позорных для сердца мужчины, как невозможность ответить взаимностью на любовь столь красивой и смелой девушки. Боль и печаль ни на минуту не оставляли меня с тех пор, как я простился с королевной в Дунгарском Укрытии, оставив ее в глубоком отчаянии. Страх на Тропе Умерших не пересилил во мне страха за дальнейшую судьбу Эовины. Но я говорю, Эомер, что тебя она любит больше, чем меня, ибо тебя она хорошо знает, а во мне полюбила тень и мечту, надежду на славу и великие подвиги, очарование далеких от Рохана неведомых стран.
Может быть, мне удастся исцелить ее тело, вызвать ее к живым из долины смертной тени. Но я не знаю, что ее ждет здесь: надежда, забвение или отчаяние. Если она проснется в отчаянии, то умрет; чтобы ее спасти, понадобится лекарство, которое я не смогу ей дать. И это будет огромная потеря, ибо своими подвигами твоя сестра покрыла себя славой и заняла подобающее место среди достойнейших правительниц мира!
Арагорн нагнулся, заглянул в лицо Эовины, белое, как лилия, застывшее, как резной камень, покрытый льдом. Он поцеловал ее в лоб и ласково зашептал:
— Проснись, Эовина дочь Эомунда! Враг погиб от твоей руки! Проснись!
Девушка не шевельнулась, только глубже задышала, белое покрывало на ее груди слегка поднялось и опало. Арагорн взял еще два листа афеласа и бросил в кипяток. Этим отваром он вытер лоб и холодную правую руку девушки, неподвижно лежавшую поверх покрывала.
Может быть, Арагорн в самом деле обладал забытой колдовской силой древнего племени с Заокраинного Запада, а может быть, его слова взволновали присутствующих, но когда легкий аромат целебного зелья разнесся в воздухе, всем показалось, что от окна повеял ветер, в котором не было никакого запаха, а просто свежесть, не испорченная ничьим дыханием, прилетевшая прямо со снежных вершин из-под звезд или с дальнего морского берега, омытого серебряной пеной.
— Проснись, Эовина, королевна Рохана! — повторил Арагорн, беря ее правую ладонь в свою и чувствуя, как теплеет рука. — Пробудись. Тень ушла, мрак рассеялся, мир снова светел. — Он отступил, передавая руку девушки Эомеру. — Позови ее ты, Эомер! — сказал он и тихо вышел из покоя.
— Эовина! Эовина! — рыдая, воскликнул Эомер.
Девушка открыла глаза.
— Эомер! Какое счастье. Мне говорили, что ты убит. Но нет, это были только злые голоса во сне. Я долго спала?
— Недолго, сестра, — ответил Эомер. — Не думай об этом.
— Я очень устала, — сказала девушка. — Как странно. Мне надо немного отдохнуть. Скажи, что с королем Рохана? Увы, я знаю, это был не сон, не обманывай меня. Он погиб, он это предчувствовал.
— Он умер, — сказал Эомер. — Почиет в славе сейчас в Цитадели Гондора. Но перед смертью просил передать слова прощания Эовине, которую любил больше, чем родную дочь.
— Это печальная новость, — произнесла она. — Но вместе с тем это добрая весть, о такой смерти для него я не могла даже мечтать в хмурые дни, когда мне казалось, что Дом Эорла стал хуже нищей пастушьей хижины. А что стало с его оруженосцем, полуростиком? Эомер, ты должен возвести его в рыцари Рубежного Края за доблесть!
— Он лежит здесь рядом, я сейчас к нему пойду, — вмешался Гэндальв. — Эомер пока останется с тобой. Но не говори о войне и печали, пока не окрепнешь. Мы все рады, что ты проснулась, скоро будешь здорова и полна надежды, самая храбрая из королевен!
— Здорова? Может быть. Буду настолько здорова, чтобы заменить на пустом седле упавшего воина, пока нужны бойцы. Но полна надежды? Не знаю, — ответила Эовина.
Гэндальв и Пипин вошли в покой, где лежал Мерри, и застали Арагорна у его изголовья.
— Бедный мой любимый Мерри! — заплакал Пипин, подбегая к кровати.
Ему показалось, что другу стало еще хуже, его лицо посерело и как бы постарело, в нем было столько печали. Пипин испугался, что Мерри умирает.
— Не бойся, — успокоил его Арагорн. — Я пришел вовремя и успел его позвать. Он вернется. Он очень устал, и ему больно. С ним то же, что и с Эовиной, потому что он осмелился ударить страшного противника. Но это скоро пройдет, в нем живет сильный и веселый дух. О пережитом горе Мерри никогда не забудет и станет от этого мудрее, но веселье в сердце сохранит.
Арагорн положил ладонь на лоб Мерриадока, ласково погладил кудрявую голову, тронул его веки и позвал по имени. А когда запах афеласа наполнил комнату, словно аромат садов и вересковой поляны, гудящей от пчел в солнечный день, Мерри вдруг очнулся и заявил:
— Есть хочу. Который час?
— Время ужина прошло, — серьезно ответил Пипин, — но я постараюсь принести чего-нибудь перекусить, если здешние люди не откажут.
— Конечно, не откажут, — сказал Гэндальв. — Все, что найдется в Минас Тирите, будет охотно предложено рыцарю Рохана, прославившему свое имя.
— Отлично! — воскликнул Мерри. — В таком случае, сначала я попрошу ужин, а потом трубочку… — и вдруг погрустнел. — Нет, трубки не надо. Я, наверное, больше никогда не буду курить.
— Почему? — спросил Пипин.
