Отряд в прежнем порядке разместился в лодках. С прощальными криками эльфы Лориэна длинными серыми шестами оттолкнули лодки на стремнину, и журчащие воды медленно понесли их прочь. Путники сидели молча, не двигаясь. На зеленом берегу у края Угла стояла Владычица Галадриэль. Миновав ее, они оглянулись и смотрели, как она медленно уплывает от них. Ибо им мнилось, что Лориэн скользит назад, как светлый корабль, поросший бессчетными деревьями, уплывает к позабытым берегам — а они беспомощно сидят на краю серого безлистого мира.
Пока они смотрели. Серебрянка влилась в струи Великой Реки, лодки развернулись и быстро понеслись на юг. Скоро белый силует Владычицы стал маленьким и далеким. Она сияла, как оконное стекло на дальнем холме в час заката, или как дальнее озеро, если смотреть на него с горы: хрусталь, застрявший в складке земель. Потом Фродо показалось, что она подняла руки в последнем прощании, и отдаленно, но поразительно ясно принесся с ветром ее голос: она пела. Но пела на Древнем Наречии Заморских эльфов, и хоббит не понимал слов; а мелодия была дивной — но не утешала.
Однако, как всегда бывает с эльфийскими словами, они врезались в память — и много дней спустя он пересказал их как смог: язык был древним и говорилось в песне о вещах, мало известных в Средиземье:
«Ах! Как золото падают листья на ветру, долгие годы бессчетные, как крылья деревьев. Долгие годы прошли, как быстрые глотки сладкого меда в возвышенных залах за Западом под голубыми сводами Варды, где звезды дрожат в песне ее голоса, священного и царственного. Кто теперь чашу для меня наполнит? Ибо сейчас Возжигательница Варда, Королева Звезд, с Вечноснежной Горы подняла свои руки, подобные облакам, и все тропы погрузились глубоко мрак, и тьма из серой страны лежит между нами на пенных волнах, и туман скрыл алмазы Калакирии навеки. Теперь потерян, потерян для тех, кто на Востоке, Валимар! Прощайте! Быть может, вы найдете Валимар. Вы, возможно, найдете. Прощайте!» Варда было имя той Богини, которую эльфы-изгнанники звали Эльберет.
Внезапно Река сделала крутой поворот, берега вздыбились по обе стороны русла, и свет Лориэна скрылся. Никогда более не видел Фродо этих дивных земель.
Теперь путешественники повернулись лицом к Пути; солнце висело впереди, и ослепило их глаза, ибо они были полны слез. Гимли плакал, не таясь.
— Я в последний раз видел то, что было дивом из див, — сказал он Леголасу, своему товарищу. — Никогда впредь не назову я прекрасным ничего, кроме ее дара, — и он поднес руку к груди. — Скажи, Леголас, зачем отправился я в этот Поход? Плохо знал я, где лежит главная опасность! Прав был Эльронд, говоря, что мы не можем предвидеть, что встретим в пути. Я боялся пыток во Тьме — однако это не удержало меня. Но я не пошел бы, знай я, что есть опасность света и радости. Муки страшней этого расставания не придумать и самому Черному Властелину — окажись я даже сегодня у него в лапах. Увы мне — Гимли, сыну Глоина!
— Не так! — поправил Леголас. — Увы всем нам! И всему, что бродит по миру в эти дни. Ибо таков путь: находить и терять, как это мнится тем, чья лодка скользит по стремнине. Но я назову тебя счастливцем, Гимли, сын Глоина: ты страдаешь от потери, которую выбрал по доброй воле — а мог выбрать иное. Но ты не оставил товарищей, и наградой тебе будет память о Лотлориэне — она останется в твоей душе чистой и незапятнанной и никогда не угаснет и не остынет.
— Возможно, — сказал Гимли, — и я благодарю тебя за эти слова, без сомнения, правдивые; однако от таких утешений веет холодом. Память — не то, чего жаждет сердце. Это лишь зеркало, будь оно даже чище Келед-Зарама. Так, по крайней мере, говорит сердце гнома Гимли. Эльфы могут видеть все по-иному. Я слышал, для них воспоминания — живой мир, а не туманная греза. Для гномов — не так.
