— Хм, устал? Вовсе нет. Утомить меня не просто. И я никогда не сижу — тело мое не гнется. Да и солнце прячется. Давайте уйдем с этого — как вы говорите?
— Холм, — предложил Пин. — Уступ? Ступень?
Древобрад задумчиво повторял слово за словом.
— Холм. Да, так. Однако это слово слишком быстро для того, что стояло здесь с основания мира… Неважно. Пойдемте.
— А куда? — полюбопытствовал Пин.
— Ко мне домой — в один из моих домов.
— А далеко он?
— Не знаю. Вы, наверное, сказали бы, что далеко. Но что с того?
— Видишь ли, мы потеряли все вещи. И еды у нас немного.
— А! Хм! Не бойтесь — я угощу вас напитком, который поможет вам зазеленеть и пойти в рост. А если мы решим расстаться, я отнесу вас, куда захотите. Идем!
Осторожно, но крепко держа хоббитов, Древобрад шагнул к краю уступа. Затем торжественно спустился по ступеням к лесу.
Широким неспешным шагом шел он меж деревьев, всё более углубляясь в лес; от реки он далеко не отходил и мерно подымался по горным склонам. Многие деревья, казалось, спали и не обращали на него внимания, но иные трепетали и вздымали ветви при его приближении. И всё время он что — то бормотал на ходу, словно пенился и журчал горный поток.
Некоторое время хоббиты молчали. Они чувствовали себя спокойно и уютно; настало время размышления. Им было о чём поразмыслить. Наконец Пин решился заговорить снова.
— Прости, Древобрад, — осторожно начал он. — Можно, я спрошу? Отчего Целеборн предостерегал нас от твоего леса? Он сказал, нам не следует самим лезть в эту ловушку.
— Х-м-мм, вот как? — громыхнул Древобрад. — И я сказал бы то же самое, пойди вы другим путем. Не лезьте сами в ловушки Лаурелиндоренана! Так называли его когда-то эльфы, с годами это имя стало короче — теперь они зовут его Лориэн. Возможно, они и правы — он, должно быть, увядает, а не растет. Давным-давно земля эта звалась Поющей Золотой Долиной; теперь она стала Долиной Грез. Что ж! Но место это странное, и я бы никому не советовал заходить туда. Я удивлен, что вам удалось выйти оттуда, однако еще более удивляет меня, что вы туда вошли: долгие годы ни один странник не был там. Воистину, странная это земля, и для народа ее настали печальные дни. Воистину, печальные! Лаурелиндоренан линдэ лорендор малинорнэлион орнэмалин! — прогудел он в бороду. — Конечно же, они погибнут вослед за миром. Мир изменился со времен молодости Целеборна, и лишь Золотой Лес остался прежним. Да и остался ли?.. Однако — таурэлиломэа тумбалеморна Тумбалетаурэа Ломэанор, — так всегда говорили. Всё меняется, но одно пока еще верно, да и то не всегда.
— О чём ты? — спросил Пин. — Что верно?
— Деревья и энты, — отвечал Древобрад. — Я сам еще не всё понимаю, а потому вряд ли сумею объяснить вам. Некоторые из нас всё еще истиннне энты и вполне живы на наш манер; но многие засыпают, деревенеют, так сказать. Большинство деревьев, конечно, по-прежнему деревья, но иные наполовину пробудились. А иные становятся очень хитроумны, и несколько сделались… ну, э-э… что ж, подобны энтам. И так всегда.
Когда такое случается с деревьями, то в иных порой обнаруживается гнилая сердцевина. Нет, древесина их не портится, я не это имею в виду. Знавал я старую Иву у Энтицы — увы, ее давно нет! Она была внутри совсем пустой (оттого-то и развалилась на куски!), но спокойной и мелодичной, как молодая листва. А в предгорьях растут деревья, звучащие, словно колокола, — и насквозь прогнившие. И эта беда разрастается. Теперь здесь есть немало чуждых мест. Это — черные земли.
— Как Вековечный Лес на севере, да? — не утерпел Мерри (ему тоже захотелось вставить словечко).
— М-да, хм-м, нечто вроде, но куда ужаснее. Не сомневаюсь, что тень Великой Тьмы простерлась далеко к северу, и потомкам останется дурная память. Но в здешних краях есть укромные долы, куда не добралась Тьма, и деревья там постарше меня. И мы делаем всё, что в наших силах. Сдерживаем бродяг и безрассудных; учим и убеждаем; ходим и выпалываем сорняки.
Мы, древние энты — пастыри деревьев. Нас осталось немного. Как говорится — овцы становятся пастухами, а пастухи овцами.
Деревья и энты веками шли рядом. Энты близки эльфам — более погружены в себя, чем люди, и лучше видят, где есть истина. Но энты близки и людям — легче меняются, чем эльфы, быстрее понимают цвет времени. А возможно, энты лучше тех и других, ибо они постоянны и помнят то, о чём не помнит никто.
Некоторые мои родичи совсем одеревенели, и нужно нечто истинно великое, чтобы расшевелить их, а говорят они только шепотом. Но некоторые деревья подвижны и много говорят со мною. Конечно, всё это начали эльфы — в незапамятные времена они начали будить деревья и учить их говорить, и сами выучились их языку. Древние эльфы желали говорить со всем на свете. Но потом опустилась Великая Тьма, и эльфы ушли за море или отступили в дальние долины — и слагают песни о временах, которым не суждено возвратиться. Никогда. М-да, этот лес некогда простирался отсюда до Синих Гор и звался Восточным.
