— Саруман — маг, — отвечал Древобрад. — Больше мне сказать нечего. Мне неизвестна история магов. Впервые они появились после прибытия Кораблей из-за Моря; но приплыли ли они на тех Кораблях, я не знаю. Саруман почитался ими за старшего. Он отправился бродить по земле, вникая в дела людей и эльфов, — для вас это всё было в незапамятные времена, а для меня — только вчера; а потом он обосновался в Ангреносте — или, как его называют роандийцы, Исенгарде. Начинал он тихо, но слава его росла. Он был избран главой Белого Совета, но к добру это не привело… Хотел бы я знать, не был ли Саруман лиходеем уже тогда… Но, как бы то ни было, соседям он вреда не чинил. Я иногда беседовал с ним. Было время, когда он часто приходил в мои леса. Тогда он был весьма любезен и всегда интересовался моей жизнью, а уж слушать умел как никто. Я поведал ему о многом, чего ему самому в жизни бы не понять; но он ни разу не ответил мне тем же. Не помню, чтоб он о чём-нибудь рассказывал мне. Он становился всё более скрытным, и лицо его, помнится мне (я не видел его давно), — лицо его стало подобно окну в каменной стене — окну с закрытыми изнутри ставнями.
Кажется, я теперь понял, к чему он стремится. Он замыслил стать вровень со Стихиями. Ум его выкован из металла; он заботится о живых существах лишь тогда, когда они служат ему. Сейчас совершенно ясно, что он — черный предатель. Он связался с грязными орками. Бр-р, хум! Хуже того, он сделал с ними что-то ужасное. Ибо эти исенгардцы больше похожи на людей-лиходеев. Знак Великой Тьмы лежит на всех ее порождениях — они не выносят солнца; но Сарумановы орки способны переносить свет, хоть и ненавидят его. Дорого бы я дал, чтобы узнать, что он сделал. Кто они — народ, погубленный черным чародейством, или полулюди-полуорки? Лихое дело сотворил Саруман!
Несколько минут Древобрад рокотал, словно откуда-то из-под земли звучало древнее энтийское проклятье.
— Не так давно я задумался, почему оркам удается свободно проходить через мой лес, — продолжал он. — И лишь в последнее время стал догадываться, что повинен в том Саруман и что в те, давние дни он изучал лесные тропы и вызнавал мои тайны. Теперь он и его мерзкие слуги разоряют всё — вдоль границ они губят деревья, добрые деревья. Иные они просто срубают и оставляют гнить, но большинство увязывают и отправляют в Исенгард — питать огни Ортханка. Орочья подлость! Над Исенгардом всё время стоит дым.
Проклятье да падет на Сарумана! Многие эти деревья были моими друзьями, я знал их с ореха, с семени; многие владели речью — никогда не звучать теперь их голосам. На месте певучих рощ — пустыри, заросшие куманикой, и мертвые пни. Я был глупцом. Ленью своей я попустил свершиться его планам. Но я же и остановлю его!
Древобрад резко поднялся, выпрямился, и кулак его тяжко опустился на стол. Сосуды-светильники дрогнули и выметнули два столба пламени. Глаза лесного владыки светились зеленым огнем, борода его грозно встопорщилась.
— Я остановлю его! — голос энта гулом заполнил пещеру. — И вы пойдете со мной. Вы сможете помочь мне. Своим друзьям вы тоже поможете: если не остановить Сарумана, Гондор и Роханд окажутся меж двух врагов. Дороги наши идут рядом — на Исенгард!
— Мы пойдем с тобой! — решительно сказал Мерри. — И сделаем всё, что в наших силах.
— Верно! — поддержал друга Пин, — Я хочу видеть свержение Белой Руки, я хочу быть там, даже если большой пользы от меня не будет — мне никогда не забыть Углюка и этот путь через Роханд.
— Отлично! — отозвался Древобрад. — Но я говорил чересчур поспешно. Торопиться нам нельзя. Мне жарко. Я должен подумать, ибо куда легче крикнуть: «Остановлю!», чем исполнить сказанное.
Он вышел наружу и некоторое время стоял под водопадом. Потом со смехом встряхнулся, и во все стороны полетели алые и зеленые брызги. Энт вернулся в пещеру, вновь улегся и смолк.
Вскоре хоббиты снова услышали его бормотание; казалось, он что — то считает на пальцах.
— Фангорн, Финглас, Фладриф — м-да, м-да, — вздохнул он. — Беда в том, — проговорил он, обращаясь к хоббитам, — что нас осталось слишком мало. Лишь трое первых энтов, что бродили по лесам до прихода Тьмы: я сам, Фангорн, и Финглас, и Фладриф — таковы их эльфийские имена; по-нашему их зовут Листокудр и Тонкокор. И двое уже не годятся для таких дел: Листокудр уснул, одеревенел, можно сказать, — он всё лето стоит в дремоте, и травы оплели его колени. Зимой он пробуждается; но в последнее время он стал слишком тяжеловесен для дальних переходов. Тонкокор жил в горах к западу от Исенгарда, а там творились страшные дела. Сам он был ранен орками, и многие подданные погибли. И Тонкокор поднялся к вершинам, в любимые им березовые рощи; спускаться он не пожелает. Однако, мне, пожалуй, удастся собрать тех, кто помоложе, если только я сумею уговорить их и заставить подняться — торопиться мы не любим. Как жаль, что нас осталось так мало!
— А почему вас так мало? — спросил Пин. — Вы ведь живете с незапамятных времен. Неужто так много умерло?
