— И всё же у ней есть дно, хоть в это и трудно поверить, — продолжал Гэндальф. — Туда я и попал в конце концов — к каменному основанию гор. Враг мой всё еще был со мною. Огонь его приугас, но он весь был покрыт слизью — точь-в-точь как змея-душитель.
Глубоко под землей бились мы, и чудилось мне, что время остановилось. Порой ему удавалось схватить меня, порою — мне нанести удар ему, пока он не отступил в темные проходы. Они были вырублены не племенем Дарина, Гимли. Глубоко, много ниже глубочайших ярусов царства гномов, мир источен неведомыми существами. Даже Саурон не знает о них — они древнее его. Я прошел там, но не стану рассказывать ничего, дабы не затемнять света дня. В том отчаянном положении враг мой стал для меня единственной надеждой, и я неотступно преследовал его. Так он вывел меня к тайным тропам Казад-Дума; он знал их все. Выше и выше поднимались мы, пока не пришли к Бесконечной Лестнице.
— Давным-давно забыты пути к ней, — тихо, будто про себя, сказал Гимли. — Многие считают, что она и не существовала никогда, разве только в преданиях; иные говорят — она разрушена.
— Она существует и по сей день, — отозвался Гэндальф. — От самого нижнего яруса к вершине пика ведет она, скручиваясь многоступенчатой спиралью, и вливается в Крепость Дарина, высеченную внутри Зиракзигиля, под самой вершиной Серебристого.
Там, на Келебдиле, вырублена во льду бойница, а пред нею — узкая площадка, орлиное гнездо над мглой мира. Неистово сияло солнце, но земля была сокрыта облаками. Враг выпрыгнул, я последовал за ним, но едва я приблизился — пламя его взметнулось с новой силой. Жаль, что некому было это видеть, а то бы в грядущем слагали песни о Битве на Вершине, — внезапно Гэндальф рассмеялся. — Впрочем, о чём же поведать в песне? Те, кто смотрел снизу, подумали, наверно, что на вершине буря. Они слышали гром и видели вспышки молний, бьющих в Келебдиль и отступающих россыпью огненных языков. Разве этого недостаточно? Вкруг нас клубился пар. Снег выпал дождем. Я сбросил врага вниз, он свалился с огромной высоты и разбился о бок горы. Потом тьма окутала меня, и я заблудился в ней, и долго бродил путями времен и раздумий, о которых ничего не скажу.
Нагим я вернулся назад — на срок, покуда не исполнится моя миссия. Нагим лежал я на вершине. Бойница — ход в Крепость — исчезла, засыпанная каменной пылью, разрушенные ступени были завалены обожженными обломками. Я был один, покинутый и забытый, без надежды на спасение — на каменном роге земном. Так лежал я, глядя ввысь, и звезды кружились надо мною, и каждый день был равен жизни мира. Слабо доносились до меня звуки и шорохи изо всех земель — звуки цветения и умирания, рыданья и песни, и медленные, бесконечные стоны могильных камней. В конце концов меня вновь отыскал Гвайхир Ветробой; он подхватил меня и понес прочь.
— Я обречен быть твоей ношей, верный друг, — сказал я ему.
— Ношей ты был, — поправил он. — Теперь не то. Ты стал легче лебяжьего пуха. Солнце просвечивает тебя насквозь. Знаешь, я всё думаю, нужна ли тебе моя помощь: если я тебя отпущу, ты, пожалуй, и сам полетишь по ветру.
— Не бросай меня! — взмолился я, ибо вновь ощутил себя живым. — Отнеси меня в Лориэн.
— О том же просила меня Владычица Галадриэль, посылая на поиски, — отвечал он.
Вот так и случилось, что я оказался в Карас-Галадоне всего на несколько дней позже вас. Я надолго остался в безвременье этой земли, где дни несут исцеление. Я исцелился и был облачен в белое. Совет я дал и совет получил. Неведомыми путями шел я оттуда и принес вам послания. Вот что должен был я сказать Арагорну:
Леголасу прислала она такие слова:
Гэндальф умолк и закрыл глаза.
— А мне она ничего не передала, — тихонько вздохнул Гимли и поник головой.
— Темны ее слова, — сказал Леголас, — и немногое говорят тем, кому посланы.
— Малое утешение, — отозвался Гимли, не поднимая головы.
— Ты предпочел бы, чтоб она предрекла твою смерть?
— Да, если ей больше нечего сказать.
— Что такое? — встрепенулся Гэндальф. — А! Кажется, я догадываюсь, что означали ее слова. Прости, Гимли! Я задумался над ее посланиями. Но она послала Слово и тебе:
