Князь отобрал тех воинов, которые были не ранены и имели резвых коней, и разослал их с вестью о победе по всем долинам Марки; они также несли клич, призывая всех воинов, старых и молода, поспешить в Эдорас. Сеньор Марки собирает там всех, кто может носить оружие, на второй день после полнолуния. В Исенгард князь взял с собой Йомера и двадцать воинов своего дома. С Гэндальфом должны были идти Арагорн, Леголас и Гимли. Несмотря на свою рану, гном не пожелал остаться.
— Это был скользящий удар, и шапка отвела его, — заявил он. — Чтобы я остался, нужно нечто большее, чем орочья царапина.
— Я залечу ее за время отдыха, — сказал Арагорн.
Князь возвратился в Хорнбург и теперь спал — и сон его был так спокоен, как не был долгие годы; и те, кто должен был ехать с ним, тоже отдыхали. Но остальные, все, кто не был ранен, начали скорбный труд: ибо многие пали в битве и лежали на поле или в Бездне.
Никто из орков не остался в живых; тела их были бессчетны. Но многие горцы сдались в плен: они были испуганы и молили о милосердии. Всадники Марки обезоружили их и заставили взяться за работу.
— Помогите возместить зло, которое вы принесли, — сказал Эркенбранд. — Потом вы дадите клятву никогда более не переходить Исен с оружием в руках и не заключать союза с врагами Людей, и тогда мы отпустим вас. Вы были обмануты Саруманом. Многие из вас получили смерть в награду за преданность ему; но если бы вы победили, заработок ваш был бы немногим лучше.
Воины Поравнинья были поражены, так как Саруман внушил им, что роандийцы жестоки и сжигают пленных живьем.
Посреди поля перед Хорнбургом поднялись два кургана, и под ними лежали все всадники, павшие в битве: с одной стороны те, кто пришел с восточных долин, с другой — вэйсанцы. В отдельной могиле, в тени Гудящей Скалы, покоился Хама, капитан стражи князя. Он пал у ворот.
Орков собрали в огромные кучи неподалеку от полога леса. Люди были в затруднении, потому что кучи эти оказались слишком велики для захоронения или сожжения. Для костров не было дерева, и никто не рискнул бы дотронуться топором до неведомых деревьев, даже если бы Гэндальф не предостерег их от рубки под угрозой смертельной опасности.
— Оставьте орков лежать, — сказал Гэндальф. — Утро вечера мудренее.
В полдень отряд князя приготовился к отъезду. Погребение тогда только началось; и Теодэн скорбел об утрате Хамы, своего капитана, и первым бросил горсть земли на его могилу.
— Воистину великий вред нанес Саруман мне и всем этим землям, — сказал он. — И я вспомню об этом, когда мы встретимся.
Солнце уже приблизилось к холмам на западе ущелья, когда, наконец, Теодэн, Гэндальф и их товарищи спустились с Заслона. За ними собралась огромная толпа из всадников и вэйсанцев, юных и старых, женщин и детей, что вышли из пещер Бездны. Чистыми голосами пели они песнь победы; но потом смолкли в удивлении, потом что увидели деревья и испугались их.
Всадники приблизились к лесу и остановились. Ни людям, ни коням не хотелось въезжать в него. Деревья стояли серой угрожающей стеной, и тени или туман клубились меж ними. Концы их длинных кривых ветвей свисали как шарящие пальцы, их корни выступали из-под земли, как члены неведомых чудовищ, и темные провалы открывались под ними. Но Гэндальф ехал вперед, ведя отряд, и там, где дорога из Хорнбурга встречала деревья, всадники видели теперь проём, подобный арке под мощными ветвями; Гэндальф въехал в него, и все последовали за ним. Тогда, к своему удивлению, они обнаружили, что дорога бежит вперед, и рядом с ней струится ущельная река; а над ними было небо, залитое золотистым светом. Но с обеих сторон огромные острова леса уже окутывал сумрак, переходящий в непроглядную тьму, и оттуда доносились скрипы и стоны ветвей, и далекие крики, и шум неявных голосов, и зловещий ропот. Ни орков, ни других живых существ видно не было.
Леголас и Гимли снова скакали на одном коне; они держались рядом с Гэндальфом, потому что Гимли боялся леса.
— Жарко здесь, — сказал Леголас Гэндальфу. — Я чую вокруг великую ярость. Чувствуешь, как бьется воздух в ушах?
— Да, — кивнул Гэндальф.
— Что сталось со злосчастными орками? — спросил Леголас.
— Этого, я думаю, никто никогда не узнает, — ответил Гэндальф.
Некоторое время ехали в молчании, но Леголас то и дело озирался по сторонам и остановился бы не один раз, чтобы послушать голоса леса, если бы Гимли позволил ему.
— Это самые странные деревья из всех, какие я видел, — сказал эльф. — А я видел много дубов, доросших от желудя до разрушительных лет. Хотел бы я быть сейчас свободным, чтобы побродить среди них: у них есть голоса, и со временем я понял бы их мысли.
— Нет, нет! — вскричал Гимли. — Давай покинем их! Я и так знаю их мысли: ненависть ко всему, что ходит на двух ногах, а разговор у них идет о разрушении и удушении.
— Не ко всему, что ходит на двух ногах, — возразил Леголас. — Они ненавидят орков. Они не отсюда и мало знают об эльфах и людях. Далеки долины, где они выросли. Они вышли из самых глубин Фангорна, Гимли, вот что я думаю.
