— Само собой, — кивнул Мерри. — Наша беседа началась и кончилась курением. А потому злость наша на Сарумана поутихла.
— Вот как? — остро взглянул на них Гэндальф. — Моя — нет. Мне осталось сделать одно дело перед отъездом — нанести прощальный визит Саруману. Опасный, возможно — бесполезный; но он должен быть сделан. Кто пожелает, может пойти со мной — но берегитесь! И не шутите! Сейчас не время для шуток.
— Я пойду, — сказал Гимли. — Я хочу увидеть его и узнать, правда ли он так похож на тебя.
— А как ты это узнаешь, мастер гном? — прищурился Гэндальф. — Саруман может стать похожим на меня в твоих глазах, — ежели ему это будет выгодно. Достаточно ли ты мудр, чтобы распознать все его притворства? Что ж, посмотрим. Он может побояться показаться стольким глазам сразу. Но я велел энтам скрыться из глаз, так что, возможно, мы и уговорим его выйти.
— А что за опасность? — не утерпел Пин. — Он станет в нас стрелять или будет лить нам на головы огонь из окна? Или опутает нас чарами?
— Последнее наиболее вероятно, если ты подойдешь к его дверям с открытым сердцем, — ответил Гэндальф, — но никто не знает, что он сделает — или попытается сделать. Опасно подходить к загнанному в угол зверю. А Саруман владеет силами, каких вы и представить себе не можете. Остерегайтесь его голоса!
Они подошли к подножью Ортханка. Башня была черной, скальные стены влажно блестели. Лезвия многогранных камней были остры, будто недавно заточенные. Лишь несколько бороздок да маленькие чешуйки-осколки у подножья — вот и всё, что напоминало о неистовой ярости энтов.
На восточной стороне, в углу меж двух столбов, высоко над землей была большая дверь; а над ней — затворенное окно, выходящее на балкон, огражденный железными перилами. К порогу двери вела лестница из двадцати семи широких ступеней, вырубленных чьим-то неведомым искусством в том же черном камне. Это был единственный вход в башню; но множество узких, подобных маленьким глазам, окон глядели из глубоких амбразур отвесных стен.
В начале лестницы Гэндальф и князь спешились.
— Я иду, — сказал Гэндальф. — Я бывал в Ортханке и знаю, что мне грозит.
— Иду и я, — отозвался князь. — Я стар, и опасностям не испугать меня. Я хочу говорить с врагом, который причинил мне столько зла. Йомер пойдет со мной и увидит, что мои старые ноги не споткнутся.
— Как пожелаешь, — ответил Гэндальф. — Со мной пойдет Арагорн. Остальные пусть ожидают нас у подножия лестницы. Они увидят и услышат достаточно — если будет что видеть и слышать.
— Нет! — сказал Гимли. — Мы с Леголасом хотим видеть подробности. Мы представляем свои народы. Мы тоже пойдем.
— Тогда идем! — И Гэндальф двинулся вверх по лестнице, и Теодэн шел рядом с ним.
Роандийцы сидели верхом по обе стороны лестницы и с сумрачным беспокойством смотрели на башню, боясь, что с их сеньором вот-вот что-нибудь случится. Мерри и Пин присели на нижнюю ступени и чувствовали себя весьма неуютно.
— Отсюда до ворот с полмили! — пробормотал Пин. — Хотел бы я невидимкой проскользнуть назад в караульню! Зачем мы здесь? Вовсе ни к чему.
Гэндальф остановился перед дверями Ортханка и ударил в них Жезлом. Они гулко зазвенели.
— Саруман! Саруман! — громко, повелительно крикнул он. — Выходи, Саруман!
Никакого ответа. Наконец окно над дверью растворили, но в его темном провале никто не показывался.
— Кто там? — спросил голос. — Что вам надо?
Теодэн вздрогнул.
— Этот голос мне знаком, — сказал он. — И я проклинаю день, когда впервые услышал его.
— Пойди и вызови Сарумана, коли уж ты теперь у него на посылках, Грима Червослов! — проговорил Гэндальф. — Не испытывай наше терпение.
Окно захлопнулось. Они ждали. Внезапно раздался другой Голос, тихий и мелодичный, каждый звук его очаровывал. Те, кто неосторожно вслушивался в него, редко могли пересказать потом речи, которым внимали; а если могли — удивлялись, как мало силы осталось в них. Обычно они вспоминали только, что было наслаждением слушать звучащий Г олос, что всё, что он говорил, казалось мудрым и справедливым, и просыпалось желание сейчас же согласиться с тем, что казалось уже справедливым им самим. Любой другой голос казался им резким и грубым; а едва вновь слышался Голос, гнев утихал, как под действием чар. Для некоторых чары длились только пока Голос обращался к ним, а когда он заговаривал с другими, они усмехались, как люди, видящие насквозь трюки фокусника, тогда как другие дивятся на них. Но для многих одного только звука Голоса было достаточно, чтобы стать его рабом; а на тех, кого он покорил, чары действовали даже тогда, когда люди были далеко, и вкрадчивый Голос всё время нашептывал им что — то или убеждал их. Но никто не остался равнодушным, никто не избежал его очарования, не отверг его приказов без усилия разума и воли, пока его господин был властен над ним.
— Ну? — спросил Голос с тихим упреком. — Зачем нарушаете вы мой отдых? Неужели вы не дадите мне покоя ни ночью, ни днем? — В его тоне слышалось горькое недоумение доброй души, удрученной незаслуженной обидой.
