Сеньор Роханда, можно ли назвать меня убийцей только лишь потому, что доблестные воины пали в бою? Если ты вступил в войну — ненужную, ибо я не желал ее, — воины твои должны были погибнуть. Но если считать убийцей меня — тогда Дом Эорла погряз в убийствах, потому что они воевали часто и нападали на тех, кто не повиновался им. Однако с некоторыми они потом заключали мир, что было куда более умно. Я спрашиваю, князь Теодэн: заключим ли мы союз дружбы и мира — ты и я? Ибо здесь решаем мы.
— Мы заключим союз, — хрипло, с усилием отвечал наконец Теодэн. Некоторые всадники радостно закричали. — Да, мы заключим союз, — проговорил он на этот раз ясно, — и меж нами настанет мир, — когда ты и все твои дела сгинут — и дела твоего черного господина, которому ты хотел предать нас. Ты лжец, Саруман, ты обольститель людских душ. Ты протянул мне руку — а я увидел лишь палец когтистой лапы Мордора. Даже если твоя война со мной справедлива, — а это не так, ибо будь ты и вдесятеро мудрее, ты не имел бы права распоряжаться мной и принадлежащим мне по своей воле и для своей выгоды, — но будь она даже справедливой, что скажешь ты о факелах в Вэйсане, о детях, что сгорели там? Что скажешь ты о надругательстве над телом Хамы — твои орки разрубили его перед воротами Хорнбурга, когда он пал? Когда ты повесишься на своем окне на радость собственным воронам — только тогда между мною и Ортханком настанет мир. Довольно о Доме Эорла! Я лишь младший потомок великого рода, но я не стану лизать твоих пальцев. Обращайся к кому угодно. Но, боюсь, Голос твой утратил свои чары.
Всадники уставились на Теодэна, точно пробужденные ото сна. После музыки Саруманова голоса речь их господина звучала им карканьем старого ворона. А Саруман какое-то время был вне себя от ярости. Он перегнулся через перила, словно желая поразить князя жезлом. И некоторым вдруг показалось, что они видят свернувшуюся в спираль перед боем змею.
— Вороны и виселицы! — прошипел он, и все содрогнулись от ужасной перемены. — Старый безумец! Что такое Дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где в дыму и вони напиваются бандиты, а их отродья катаются по полу между псов? Слишком долго ухоронялись они от виселицы! Однако петля близко, медленно затягивается она — но тем туже и крепче затянется. Вешайся, если хочешь!.. — Теперь голос его изменился, словно он медленно брал себя в руки. — Не знаю, откуда взялось у меня терпение говорить с тобой. Ибо мне не нужен ни ты, ни твоя свора, Теодэн Лошадник. Давно предлагал я тебе положение превыше твоих заслуг и твоего ума. Я предложил его снова, чтобы те, кого ты обманул, увидели все пути. Ты ответил мне оскорблениями и хвастовством. Быть по сему. Возвращайся в свои лачуги!
Но ты, Гэндальф! Я глубоко опечален, видя и чувствуя твой позор. Как можешь ты выносить подобное окружение? Ведь ты горд, Гэндальф, — и не без основания; ум твой благороден, а глаза видят и вдаль, и вглубь. Не выслушаешь ли ты мой совет хотя бы сейчас?
Гэндальф пошевелился и взглянул вверх.
— Что можешь ты сказать, чего не сказал в нашу прошлую встречу? — спросил он. — Или ты хочешь отречься от сказанного?
Саруман остановился.
— Отречься?.. — Он задумался, точно поставленный в тупик. — Отречься? Я старался наставить тебя для твоей же пользы, но едва ли ты услышал меня. Ты горд и не любишь наставлений, обладая поистине изобилием собственной мудрости. Но в этом случае ты ошибся, как я теперь понимаю, в упрямстве неправильно истолковав мои намерения. Боюсь, в своем рвении убедить тебя я потерял терпение. И я сожалею об этом. Ибо я не желал тебе зла; не желаю и сейчас, хотя ты вернулся ко мне в окружении неистовства и грубости. Как я могу?.. Разве мы оба не члены высокого и древнего ордена, высочайшего в Средиземье? Дружба наша выгодна нам обоим. Многое можем мы свершить вместе, чтобы исправить беспорядочность мира. Так постараемся понять друг друга, и отгоним прочь мысли обо всех малых народах! Пусть ждут наших решений! Для всеобщего блага хочу я исправить прошлое и принять тебя. Ты согласен держать совет со мной? Согласен войти?
Такую силу вложил Саруман в эту последнюю попытку, что ни один из слушавших его не остался равнодушным. Но чары теперь были иными. Они слышали, как добрый король мягко увещевал заблудшего, но сердечно любимого министра. Но сами они были вне беседы, слушая у дверей слова, к ним не обращенные: дурно воспитанные дети или туповатые слуги, подслушивающие ускользающие речи старших и дивящиеся, как могут эти речи повлиять на их судьбу. Эти двое были отлиты из особого металла: возвышенны и мудры. Союз между ними казался неизбежным. Гэндальф поднимется в башню обсуждать в высоких залах Ортханка вещи глубже и выше их понимания. Двери захлопнутся, и они останутся снаружи, обреченные ожидать назначенной работы — или наказания. Даже в голове Теодэна пронеслось, как тень сомнения: «Он предаст нас. Он уйдет — мы погибнем».
И тут Гэндальф рассмеялся. Наваждение истаяло, как колечко дыма.
