Когда мы шли сюда, мы собирались возвращаться из Исенгарда в Эдорас напрямик через степи — дорога двух дней. Но потом подумали и изменили план. Гонцы поскакали в Хельмову Бездну, упредить о завтрашнем возвращении князя. Горными тропами он уйдет оттуда со многими воинами в Урочище Духов. Отныне никто не должен появляться на равнине открыто более, чем вдвоем или втроем, если этого можно избежать.
— Ничего — или всё сразу, иначе ты не можешь! — сказал Мерри. — Боюсь, спать мне сегодня не придется. Где и что такое Хельмова Бездна и всё остальное? Я же ничего не знаю об этой земле.
— Тогда узнай что-нибудь, если хочешь понимать, что происходит. Но не сейчас и не от меня: мне и без того хватает о чём думать.
— Ладно, на стоянке возьмусь за Бродника: он не такой вспыльчивый. Но к чему все эти тайны? Я думал, мы победили!
— Победили, но лишь в первом бою, и это еще увеличивает опасность. Существует связующее звено между Мордором и Исенгардом, которого я еще не нашел. Я не знаю, как они обменивались новостями; однако обменивались — это ясно. Думаю, Глаз Барад-Дура будет нетерпеливо вглядываться в Колдовскую Долину; и в Роханд. Чем меньше он увидит — тем лучше.
Дорога медленно уходила назад, кружа по долине. То ближе, то дальше шумела в своем каменистом русле Исен. С гор спускалась ночь. Туманы рассеялись. Дул студеный ветер. Полная луна заливала восточный край неба бледным холодным сиянием. Плечи горы справа незаметно перескользнули в гряду голых холмов. Серые степи широко развернулись перед всадниками.
Наконец отряд остановился. Потом свернул с тракта и вновь ступил в мягкий дерн. Проскакав к востоку милю или около того, они въехали в узкую долину. Она открывалась на юг, полого сбегая назад к склонам круглого Дол-Барана, последнего холма северных отрогов, зеленого у подножия, увенчанного вереском. Края долины были в лохмотьях прошлогоднего кустарника, меж которых уже пробивались туго скрученные ростки весенних папоротников. Заросли боярышника густо покрывали низкий берег, и в их тени воины разбили лагерь за час или два до полуночи. Они разожгли костер в ложбине под корнями раскидистого боярышникового куста, высокого, как дерево, скорченного под бременем лет, но здорового и крепкого. На конце каждой ветки набухли почки.
Выставили часовых, по двое в стражу. Остальные, поужинав, завернулись в плащи и одеяла и уснули. Хоббиты вдвоем лежали в уголке, на куче старых веток. Мерри клевал носом, а на Пина напала непонятная бессонница. Ветви трещали и скрипели при каждом его повороте; а он вертелся и крутился всё время.
— Чего тебе не лежится? — не выдержал Мерри. — Муравейник под тобой, что ли?
— Мне неуютно, — пожаловался Пин. — Сколько времени прошло, как я в последний раз спал в постели, хотел бы я знать?
Мерри зевнул.
— Возьми да посчитай! — сказал он. — Хотя надо бы вспомнить, когда мы ушли из Лориэна.
— Ах, это! — отмахнулся Пин. — Я говорю о настоящей постели — в спальне.
— Ну, тогда из Светлояра. Но, право же, этой ночью я смогу заснуть где угодно.
— Тебе везет, Мерри, — тихо сказал Пин немного погодя. — Ты ехал с Гэндальфом.
— И что с того?
— Узнал ты от него что-нибудь?
— Да, порядком. Больше, чем всегда. Но ты слышал всё или почти всё: вы были рядом, а мы не секретничали. Можешь завтра поехать с ним сам, если надеешься выжать из него что-нибудь еще и если он тебя возьмет.
— Можно?! Отлично! А он всё так же замкнут, да? Совсем не изменился.
— Он изменился, — Мерри слегка встряхнулся и попытался понять, что тревожит друга. — Он вырос… или не знаю, как сказать. Стал одновременно добрее и настороженнее, веселее и серьезнее, чем прежде. Он изменился; просто пока мы не имели случая увидеть, насколько. Но подумай, чем кончился его визит к Саруману! Вспомни, когда-то Саруман стоял выше Гэндальфа: глава Совета — что бы это ни значило. Он был Саруманом Белым. Теперь Белый Гэндальф. Саруман пришел по его зову, и Жезл его был сломан, а потом ему велели уйти, и он ушел!
— Если Гэндальф и изменился, то лишь в том, что стал еще более скрытным, — стоял на своем Пин. — Взять хотя бы стеклянный шар. Он казалась, чрезвычайно обрадовался ему. Он что-то знает о нем — или догадывается. Но сказал ли он нам об этом? Ни полслова. А ведь поднял его я, я не дал ему скатиться в лужу. «Сюда, я возьму его, малыш», — и это всё. Хотел бы я знать, что это такое? Он был очень тяжел, — голос Пина стал еле слышен, точно он заговорил сам с собой.
— Вот оно что! — протянул Мерри. — Вот что тебя грызет!.. Ну-ка, старина, припомни Гилдорово присловье (его еще Сэм обожает): «В дела Мудрецов носа не суй — голову потеряешь».
— Все последние месяцы мы только и делаем, что суем нос в дела Мудрецов, — проворчал Пин. — Я хочу не только рисковать, но и знать. Я хочу взглянуть на тот шар.
— Спи уж ты! — сказал Мерри. — Рано или поздно обо всём узнаешь. Милый мой Пин, никогда еще ни один Хват не мог упрекнуть Брендизайков в нелюбопытстве, но время ли сейчас, спрошу тебя?
