— Ладно! Что за беда в том, что я сказал тебе о желании взглянуть на шар? Я знаю, что мне его не получить, ведь Гэндальф сидит на нем, как наседка на яйцах. Но мало радости было услышать от тебя: «Тебе-его-не-видать, а-потому-отправляйся-спать!»
— Ну, а что я еще могу сказать? — сонно пробормотал Мерри. — Прости, Пин, но тебе и правда лучше подождать до утра. После завтрака я буду к твоим услугам и помогу, чем смогу. А сейчас я хочу спать. Если я зевну еще хоть раз, то разорвусь до ушей. Доброй ночи!
Пин умолк. Теперь он лежал смирно, но сон к нему по — прежнему не шел; не помогало даже тихое посапывание Мерри, уснувшего, не успев сказать «Доброй ночи!». Мысли о темном шаре, казалось, делались тем неотвязнее, чем спокойнее становилось вокруг. Пин вновь чувствовал в руках его тяжесть, вновь видел таинственную багровую глубь, куда заглянул на краткий миг. Он метался и вертелся, тщетно пытаясь думать о чём-нибудь другом.
Он не мог больше выносить это. Он поднялся и огляделся. Было холодно, и он завернулся в плащ. Бледная луна освещала долину, в ее стылом блеске чернели тени кустов. Кругом лежали спящие. Часовых видно не было: они, наверное, поднялись на холм или затаились в кустах. Повинуясь необъяснимому притяжению, Пин тихо пошел туда, где лежал Гэндальф. Маг казался спящим, но веки его не были сомкнуты до конца: под длинными ресницами блестели глаза. Пин поспешно отступил. Но Гэндальф не шевелился; и снова двинувшись вперед — наполовину против воли — хоббит прокрался мимо его головы. Маг закутался в одеяло, набросив поверх плащ; а рядом с ним, между правым боком и согнутой рукой, был холмик, нечто завернутое в темную ткань; казалось, рука мага только что соскользнула с него.
Едва дыша, Пин подбирался всё ближе и ближе. Наконец он встал на колени. Потом бесшумно протянул руки и медленно поднял ком: он оказался не таким тяжелым, как предполагая хоббит. «Может, это всего — то и есть, что узел с тряпьем», — подумал он со странным чувством облегчения, но узла обратно не положил. Постоял немного, сжимая его. Потом в голову ему пришла какая — то мысль. Он на цыпочках отошел, отыскал большой булыжник и вернулся.
Он быстро сорвал ткань, обернул ею камень и осторожно положил сверток на прежнее место. И тогда взглянул на то, что держал в руках. Это был он: гладкий кристальный шар, сейчас темный и мертвый, лежал на коленях Пина. Пин поднял его, торопливо прикрыл собственным плащом и собрался было идти к своему ложу. В это время Гэндальф пошевелился и что-то пробормотал во сне на незнакомом языке; рука его нащупала завернутый камень — он вздохнул и больше не двигался.
«Дурак несчастный! — ужаснулся про себя Пин. — Ты лезешь в жуткую беду. Живо положи его назад!». Но тут ощутил, что колени его дрожат и он не решится вернуться к магу и снова сменить камни.
«Мне его ни за что не положить, не разбудив его, — подумал он. — Не стоит и пробовать, пока не успокоюсь. Так что я вполне могу взглянуть на него. Но, конечно, не здесь!» Он бесшумно скользнул прочь и уселся на пригорок, неподалеку от своего ложа. Через край лощины заглядывала луна.
Пин сидел, положив шар на колени. Он низко склонился к нему, как жадный ребенок склоняется над миской с едой, спрятавшись в угол — подальше от других. Он откинул плащ и взглянул. Воздух вокруг сгустился и замер. Сперва шар был черен, темен как смоль, лишь лунные блики мерцали на его боках. Потом откуда-то возник слабый тлеющий свет, и всполыхнулся в самом сердце его, и приковал к себе взгляд Пина, и он уже не мог отвести глаз. Вскоре весь шар изнутри охватило пламя; шар вращался — или кружились внутри него огни. Внезапно огни исчезли. Пин задохнулся и дернулся, но остался склоненным, сжимая шар обеими руками. Он нагибался всё ниже и ниже, а потом словно окостенел; губы его беззвучно двигались. Вдруг с придушенным криком он упал навзничь и замер.
Крик был ужасен. Стражи спрыгнули с берега; весь лагерь пришел в движение.
— Так вот кто вор! — сказал Гэндальф. Он поспешно набросил плащ на шар. — Пин!.. Печальный поворот событий! — он опустился на колени рядом с телом Пина: хоббит лежал на спине, окостенев, уставя в небо невидящие глаза. — Шалость! Какие беды навлек он на свою и наши головы? — осунувшееся лицо мага исказилось страданием. Он взял руку Пина и нагнулся к его лицу, вслушиваясь в дыхание; затем положил ладони ему на лоб. Хоббит вздрогнул. Его глаза закрылись. Он вскрикнул и сел, в смятении уставясь на окружающие его бледные в лунном свете лица.
— Оно не для тебя, Саруман! — воскликнул он резким, бесстрастным голосом, отпрянув от Гэндальфа. — Я сейчас же пришлю за ним! Ты понял? Передай в точности! — он попытался вскочить и убежать, но Гэндальф ласково, но твердо удержал его.
— Перегрин Хват! — сказал он. — Очнись!
Хоббит обмяк и качнулся вперед, вцепившись в руку мага.
— Гэндальф! — вскричал он. — Гэндальф! Прости меня!
— Простить тебя? — сказал маг. — Скажи сначала, что ты сделал?
