Слова эти напомнили Сэму о том, что заботило его с того самого момента, как хозяин взял Голлума в проводники: о еде. Ему и в голову не приходило, что хозяин вспомнит о ней; но Голлум должен был вспомнить. И правда, как питался Голлум во время своих одиноких блужданий? «Не больно-то хорошо, — размышлял Сэм. — Вон он какой заморыш. Вот не найдет рыбки — так решит с голодухи хоббитом закусить… Шутки шутками, а ведь вполне может эта тварь захватить нас врасплох. Ну уж нет, не выйдет. Сэм Гискри, будь начеку!»
Они долго брели по темной извилистой расселине — во всяком случае, усталым ногам Сэма и Фродо путь этот показался долгим. Расселина заворачивала к востоку, делаясь постепенно шире и мельче Наконец небо слабо осветилось предутренней серостью. Голлум не выказывал признаков усталости, но теперь взглянул вверх и остановился.
— День рядом, — прошептал он, будто День был кем-то, кто мог накинуться на него. — Смеагол останется здесь: я останусь здесь, и Желтый Лик не увидит меня.
— Мы были бы рады увидеть солнце, — заметил Фродо. — Но мы тоже останемся здесь: мы слишком устали, чтобы идти дальше.
— Зря вы радуетесь Желтому Лику, — сказал Голлум. — Он выдает нас. Славненькие разумненькие хоббитсы останутся со Смеаголом. Кругом орки и мерзкие твари. Они видят далеко. Оставайтесь и прячьтесь со мной!
Трое путников устроились на отдых у подножия скальной стены расселины. Она была теперь немногим выше роста высокого человека, и по низу ее шли широкие, ровные и сухие каменные уступы; у другой стены в русле бежала вода. Фродо и Сэм уселись на один из уступов, чтобы дать отдохнуть спине. Голлум плескался в ручье.
— Надо немного поесть, — сказал Фродо. — Хочешь есть, Смеагол? Еды у нас немного, но мы поделимся с тобой.
При слове «еда» белесые глаза Голлума полыхнули зеленым светом и сделались куда больше его худого болезненного лица. На какой — то миг он вновь стал прежним шипящим Голлумом.
— Мы голодны, да, мы голодны, — заныл он. — Что они там куш-шают, моя прелес-сть?.. Уж-ш не рыбсу ли, с-сладкую, с-с-сочную рыбсу? — язык его высунулся меж острых желтых зубов, облизывая бесцветные губы.
— Рыбы у нас нет, — сказал Фродо. — У нас есть только это, — он показал на лембас, — и вода — если здешняя вода годится для питья.
— Годитс-с-ся, годит-с-ся, вкус-сная водица, — прошипел Голлум. — Пейте, пейте вс-сласть, пока мож-шно! А что у них там, прелесть? Оно хрустит? Оно вкус — сное?
Фродо отломил кусок лепешки и подал его Голлуму на листе-обертке. Голлум понюхал лист, и лицо его исказилось: судорога отвращения прошла по нему, намек на прежнюю злобу.
— Смеагол чует! — заявил он. — Листья из страны эльфов, тьфу! Они воняют. Он взбирался на их деревья — и не мог смыть запах с рук, своих славных рук, — отбросив лист, он взял краешек лепешки и надкусил его. Но тут же выплюнул и зашелся кашлем.
— Ах-х! Нет! — лопотал он. — Вы хотите задушить бедного Смеагола! Пыль и зола, он не может это есть. Он должен голодать. Но Смеаголу все равно. Чудные хоббиты! Смеагол поклялся. Он будет голодать. Он не может есть их еду. Он будет голодать. Бедный тощий Смеагол!
— Прости, — сказал Фродо. — Боюсь, мне нечем тебе помочь. Я думал, наша еда подойдет тебе, если ты ее попробуешь. Но, видно, ты даже пробовать ее пока не можешь.
Хоббиты молча жевали лембас. Сэм подумал, что они почему-то стали вкуснее: отвращение Голлума вновь привлекло его к эльфийскому хлебу. Но он не успокоился. Голлум провожал взглядом каждый кусок, как собака, жаждущая подачки с обеденного стола. Только когда они поели и укладывались спать, он поверил, что у них нет припрятанных лакомств. Тогда он отошел и сел поодаль, тихо похныкивая.
— Послушайте! — шепнул Сэм Фродо (не слишком тихо: его не волновало, слышит его Голлум или нет). — Нам надо поспать; но не обоим сразу — этот голодный злыдень под боком. Клятва или не клятва, Голлум или Смеагол, да только не верится мне, что он сразу так уж изменился. Вы спите, господин Фродо, а как у меня станут слипаться глаза — я вас разбужу. По очереди, как раньше, пока он на свободе.
— Может, ты и прав, Сэм, — Фродо говорил не таясь. — Он изменился, конечно, но насколько глубоко — еще не знаю. Хотя, правду сказать, не думаю, чтобы нам было чего бояться — сейчас. Впрочем, покарауль, если хочешь. Дай мне часа два, не больше, потом буди.
Таким усталым был Фродо, что голова его упала на грудь, едва он договорил.
Голлум, казалось, ничего уже не боялся; он свернулся и совершенно невозмутимо улегся спать. Дыхание его с тихим свистом вырывалось сквозь сжатые зубы, но лежал он неподвижно, как камень. Немного погодя, опасаясь, что он и сам уснет, если будет слушать посапывание товарищей, Сэм поднялся и легонько пнул Голлума. Руки того развернулись и задергались, но ничего больше не случилось. Сэм наклонился к его уху и прошептал: «Рыбка!» — ничего, даже дыхание Голлума не изменилось.
— Может, и вправду уснул, — пробормотал Сэм. — А ведь будь я как он — ему бы не проснуться… — он отогнал мысль о мече и веревке, отошел и уселся подле хозяина.
