Голлум не двигался. Он трясся и невнятно бормотал что — то, пока на них с ревом не налетел ветер, шипя и рыча над болотами. Ночь стала светлее, достаточно светлой, чтобы разглядеть бесформенные клочья тумана, клубящиеся и извивающиеся; они накатились на путников и утянулись прочь. Взглянув вверх, они увидели рваные тучи; а потом высоко над югом замерцала луна, плывя меж летящих водорослей. На миг вид ее обласкал сердца хоббитов; но Голлум съежился, посылая проклятия Белому Лику. Потом Фродо и Сэм, смотревшие в небо и жадно глотавшие свежий воздух, увидели нечто: маленькую тучку, летящую от проклятых холмов; черную тень, выскользнувшую из Мордора; огромный силуэт, крылатый, зловещий. Он пронесся под луной и с мертвящим криком, обгоняя ветер, улетел назад на восток.
Они повалились ничком, прижавшись к земле. Но жуткая тень взвыла и вернулась, снизившись как раз над ними, пригибая крыльями болотный тростник. И исчезла, улетев назад в Мордор со скоростью Сауроновых призраков; а за ней умчался ветер, оставив Гиблые Болота пустыми и черными. Голую пустошь, насколько видел глаз, даже у дальних грозных гор, испестрили пятна лунного света.
Фродо и Сэм поднялись, прожирая глаза, как дети, очнувшиеся от ночного кошмара и увидевшие, что над миром по-прежнему висит тихая ночь. Но Голлум, как оглушенный, всё еще лежал на земле. Они с трудом подняли его, но лица он не открывал и всё время падал на колени, прикрывая затылок широкими ладонями.
— Призраки! — скулил он. — Крылатые призраки! Прелесть их господин. Они видят всё, всё. Ничего не скроется от них. Проклятый Белый Лик!.. И они доносят Ему обо всем. Он видит, Он знает. Ах-х, голлм, голлм, голлм! — он не вставал и не двигался с места, покуда луна не опустилась к западу, утонув за Тол-Брандиром.
С этого времени Сэм почуял новую перемену в Голлуме. Тот стал еще более ласков и мнимо дружелюбен; но Сэма порой удивляли странные взгляды, которые он бросал на Фродо; и всё чаще возвращался он к своей прежней манере говорить. И еще одно тревожило Сэма. Фродо казался усталым, усталым до изнеможения. Он молчал; по правде сказать, он вообще-то едва говорил; и он не жаловался, но шел, как бы придавленный тяжкой ношей, которая делалась день ото дня тяжелее; он тащился всё медленнее и медленнее, так что Сэму часто приходилось просить Г оллума подождать и не бросать хозяина.
В действительности с каждым шагом к воротам Мордора Фродо чувствовал, как наливается тяжестью висящее на его шее Кольцо. Теперь оно воистину стало для него бременем — и бремя это тянуло его к земле. Но куда больше заботил его Глаз. Это, а не тяга Кольца, заставляло его съеживаться и пригибаться. Глаз: жуткое растущее ощущение вражьей воли, стремящейся пронзить все тени туч, земли, плоти — и увидеть; и пригвоздить его мертвящим взором, обнаженного, неподвижного… Так тонки, так хрупки и тонки стали покровы, до сих пор скрывавшие их! Фродо знал, куда преклонена сейчас эта воля, так же точно, как знает слепец, где находится солнце: он стоял к ней лицом, и мощь ее билась о его лоб.
Голлум, должно быть, чувствовал нечто похожее. Но что творилось в его злосчастной душе, раздираемой давлением Глаза и зовом Кольца, которое было так близко, и раболепной клятвой, данной наполовину из страха перед холодом Разителя, — хоббиты не догадывались. Фродо об этом не думал; мысли же Сэма были целиком заняты его господином, и он едва замечал темное облако, окутавшее его собственную душу. Он шел теперь позади Фродо и внимательно следил за каждым его шагом, поддерживая его, если он оступался, стараясь подбодрить его неловкими речами.
Когда наконец настал день, хоббиты удивились, увидев, как приблизились угрозные горы. Воздух был чище и холоднее, и стены Мордора, хоть и далекие, не казались более облачной полосой у края земли, но как черные бастионы протянулись через угрюмую пустошь. Земля впереди поднималась долгими голыми склонами к пустыне перед вратами Саурона.
