На день они, как черви, укрылись под черным валуном, чтобы крылатый ужас не выследил их своими жестокими глазами. Остаток пути был затемнен тенью гаснущего страха, в котором память не могла найти успокоения. Еще две ночи пробивались они утомительным бездорожьем. Воздух стал жестким и наполнился дымом, он перехватывал дыхание и сушил рот. Наконец, на пятое утро с той ночи, как они взяли Голлума в проводники, они еще раз остановились. Перед ними, темнея в рассвете, поднимались к облакам высокие горы. От ног путников начинались их могучие устои, и изломанные хребты были теперь едва в дюжине миль. Фродо в ужасе осматривался. Страшна, как Гиблые Болота, суха, как торфяники Безлюдья, куда более отвратительна, чем они все, была страна, которую открывал их прищуренным глазам наползающий день. Даже на Поле Мертвых Лиц могла бы прийти, пусть изнуренная, призрачная, но весна; здесь же никогда не наступали ни весна, ни лето. Здесь не жило ничто. Задыхающиеся озера были забиты золой и медленно наползающей тиной, нездорово-белой и серой, точно горы изрыгнули на окружающую землю всю грязь из своих недр. Высокие курганы сломанных, искрошенных в пыль скал, большие конусы опалённой, отравленной земли стояли бесконечными рядами, как бесстыдное кладбище, медленно проступающее в неверном свете.
Они пришли к пустоши, что лежала перед Мордором: вечный памятник темному труду его рабов, который сохранится, даже когда все Его замыслы обратятся в ничто; оскверненная, безнадежно больная земля — если только Великое Море не нахлынет на нее, омыв забвением.
— Ох и тошно же, — сказал Сэм. Фродо молчал.
Они постояли немного, как будто на грани сна, где их поджидают кошмары, хоть и знали, что утро только-только пробилось сквозь тени. Свет ширился и креп. Задушенные ямы и отравленные курганы стали отчетливы до отвращения. Солнце поднялось высоко, оно плыло меж облаков и длинных языков дыма, но даже солнечный свет был осквернен. Хоббиты не радовались этому свету: он казался враждебным, он убеждал их в их полной беспомощности — они были крошечными пищащими фигурками, бредущими по бесконечным пожарищам Черного Властелина.
Слишком усталые, чтобы идти вперед, они искали место, где можно передохнуть. Они посидели в тени шлакового кургана; но его тошнотворные испарения перехватывали им горло. Первым не выдержал Голлум. Плюясь и ругаясь, он вскочил и, не взглянув на хоббитов, на четвереньках молча пополз прочь. Хоббиты поползли за ним, пока не добрались до широкой, почти круглой ямы. Она была холодной и мертвой, и мерзкая пленка маслянистого многоцветного ила покрывала ее дно. В этой яме они и укрылись, надеясь спастись в ней от Глаза.
День тянулся медленно. Жажда томила их, но они отпили лишь по глотку из своих фляг, наполненных в лощине, — теперь она казалась хоббитам спокойным, мирным, прекрасным местом. Они по очереди стояли на часах. Сначала, уставшие до предела, они не могли спать; но когда солнце стало спускаться за тучи, Сэм задремал. Был черед Фродо караулить. Он откинулся назад, оперся на стенку ямы, но это не облегчило его ноши. Он смотрел вверх, на дымное небо — и видел странных призраков, темные скачущие фигуры и вышедшие из прошлого лица. Он потерял счет времени, находясь между сном и явью, пока забытье не окутало его.
Сэм проснулся внезапно: ему почудилось, что его зовет хозяин. Был вечер. Фродо не мог звать, потому что крепко спал и соскользнул почти на дно ямы. Рядом с ним был Голлум. Какой-то миг Сэм думал, что он пытается вытащить Фродо; потом увидел, что ошибся. Голлум говорил сам с собой. Смеагол спорил с тем, другим, который говорил его голосом, но квакал и шипел. Белесый и зеленый свет чередовались в его глазах.
— Смеагол поклялся, — сказал первый.
— Да, да, моя прелес-сть, — пришел ответ. — Мы поклялис-сь: с-спас-с-сти наш-шу Прелесть, не отдать Ему ее — никогда! Но она идет к Нему, да, вс-сё ближ-ше, ближ-ше. Что с-собираетс-ся с-сделать с-с-с ней хоббит, интерес-с-сно, да, оч-шень интерес-с-сно.
— Не знаю. И что я могу поделать? Оно у хозяина. Смеагол поклялся помогать хозяину.
— Да, да-с-с, помогать хозяину: хозяину Прелести. Но если хозяевами с-станем мы, мы с-смож-жем помогать с-себе — и не наруш-ш-шать клятвы.
— Но Смеагол сказал, что будет хорошим, очень-очень хорошим. Добрый хоббит! Он снял кусачую веревку с ноги Смеагола. Он говорит со мной ласково.
— Славно, с-славненько, а, моя прелес-сть? Будем хорош-ш-шими, с-сладкими, как рыбка, — но для с-себя. Не тронем с-славного хоббита, конечно, нет.
— Но Прелесть хранит клятву, — возразил голос Смеагола.
— Так возьми ее, — сказал другой. — И мы сохраним ее с-сами. Тогда мы будем хозяевами, голлм! Заставим поползать другого хоббита, мерз-ского подозрительного хоббита, да, голлм!
— Но не славного хоббита?
— Нет, нет — ес-сли нам не захочетс-ся. Всё-таки он Торбинс-с, да, моя прелес-сть, Торбинс-с-с. Торбинс украл его. Он нашел его, и не с-сказал нам ни с-слова, ни с-словечка не с-сказал нам, прелесть. Мы ненавидим Торбинс-с-сов.
— Нет, не этого Торбинса.
