— Нет, никаких слониусов. Что такое слониус? — сказал Голлум.
— Их еще слонами называют… — Сэм встал, заложил руки за спину (как всегда, когда начинал «говорить стихами») и начал:
— Вот, — сказал Сэм, кончив читать. — Такой вот стишок есть в Крае. Может, чушь, а может — и нет. Но до нас, знаешь ли, тоже доходят истории и всякие новости с юга. В старину хоббиты тоже путешествовали. Возвращались, ясное дело, не все, и не всему, что они порассказали, можно верить. Даже и присловье пошло: в Усаде услышал — шесть раз проверь. Но я слыхал о высоких людях из пустынь. Мы зовем их чернегами; говорят, они ездят на слониусах, когда воюют. Они строят дома и башии на спинах слониусов, и те мечут друг в друга скалы и деревья. Поэтому, когда ты сказал: «Люди с Юга, все в красном и золоте», я спросил: «Были там слониусы?» Потому что если бы были — я вылез бы посмотреть, как бы там опасно не было. Но теперь я уж не надеюсь когда-нибудь встретить слониуса. Может, такого зверя и вовсе нет, — он вздохнул.
— Нет, не было слониусов, — снова сказал Голлум. — Смеагол не слышал о них. Он не хочет их видеть. Он не хочет, чтоб они были. Смеагол хочет уйти отсюда и увести чудненького хозяина. Славный хозяин, разве он не пойдет со Смеаголом?
Фродо поднялся. Он рассмеялся среди всех своих дум, когда Сэм выпалил старый стишок про слониуса, которым бабки и дедки потчевали хоббитят у камина, — и смех избавил его от колебаний.
— Хотел бы я, чтобы здесь была сейчас тысяча слониусов, и чтобы на первом — белом — ехал Гандальф, — проговорил он. — Тогда мы проломили бы себе дорогу в этой лиходейской земле. Но их нет; а есть только наши усталые ноги. Что ж, Смеагол, третья попытка, быть может, окажется самой удачной. Я пойду с тобой.
— Хороший хозяин, добрый хозяин, мудрый хозяин! — завопил в восторге Голлум, обнимая колени Фродо. — Славный хозяин!.. Тогда отдыхайте, миленькие хоббиты, отдыхайте в тени камней! Отдыхайте, да лежите тихо, пока не уйдет Желтый Лик. Потом мы сможем идти быстро. Тихо и быстро, как призраки, — так должны мы идти!
Несколько оставшихся дневных часов они отдыхали, передвигаясь вместе с тенью, пока наконец она не упала с западного края лощины, накрыв их овраг целиком. Тогда они немного поели и попили. Голлум не ел ничего, но с радостью принял воду.
— Скоро ее будет больше, — сказал он, облизываясь. — Хорошая вода бежит к Великой Реке, вкусная вода в землях, куда мы идем. Смеагол наестся там до отвала, да, да. Он очень голоден, да, голл! — он положил широкие ладони на ссохшийся живот, и бледный зеленый свет мелькнул в его глазах.
Были глубокие сумерки, когда они снова тронулись в путь, перебравшись через западный край лощины, и растаяли, как призраки, в ухабистом каменистом краю за дорогой. Оставалось три ночи до полнолуния, но луна еще не перевалила через горы, и ранняя ночь была темной. Одинокий багровый огонь горел высоко на Башнях Клыков, но ни звука не доносилось со стороны Мораннона.
Многие мили багровый глаз, казалось, следил за ними — как они шли, спотыкаясь, по голой земле. Они не решились идти по дороге, но всё время держались слева от нее, стараясь не уходить далеко. Наконец, когда ночь подходила к концу и они утомились, потому что отдыхали лишь один раз, и то недолго, глаз превратился в пылающую точку, а потом исчез: они обогнули темный северный отрог пологих гор и направились к югу.
Хоббиты отдыхали, и на сердце у них было необъяснимо легко. Отдых был коротким. Для Голлума они шли недостаточно быстро. По его расчетам, от Мораннона до Перекрестка было около тридцати лиг, и он надеялся покрыть их за четыре перехода. Так что вскоре они опять двинулись и шли, пока рассвет не озарил серую пустыню вокруг. К этому времени они прошли почти восемь лиг, и хоббиты не смогли бы сделать ни шагу, даже если бы решились идти днем.
