Разгорающийся свет открыл им уже не такой пустынный и разоренный край. Слева по-прежнему зловеще вздымались горы, но совсем рядом виднелась южная дорога, теперь соскользнувшая с черных подножий холмов и ведущая на запад. Склоны над ней покрывали темные, как тучи, деревья, а вокруг них лежали луга, поросшие цветущим вереском, ракитником, кизилом и другими кустами, которых они не знали. Тут и там они видели группы высоких сосен. Сердца хоббитов забились сильнее, несмотря на усталость: воздух был свежим и ароматным и напомнил им далекие нагорья Северного Удела. Так приятно было отдохнуть, идя по землам, которые всего несколько лет как попали во власть Черного Властелина и еще не совсем пришли в упадок. Но путники не забыли ни об опасности, ни о Черных Воротах, которые были рядом, хоть их и скрывали мрачные холмы. Они высматривали укрытие, где могли бы спрятаться от злых глаз.
Время едва двигалось. Они лежали в вереске и считали долгие часы, не замечая перемен; потому что они были всё еще в тени Эфель-Дуафа, и солнце скрывала дымная пелена. Временами Фродо глубоко и мирно засыпал — то ли доверяя Голлуму, то ли слишком усталый, чтобы думать о нем; но Сэм считал, что не может себе позволить больше, чем дремать, даже когда Голлум совершенно явно спал, хныча и извиваясь во сне. Быть может, голод более, чем недоверие, не давал Сэму уснуть: он начал тосковать о куске домашнего жаркого, «горячем кусочке из котелочка».
Как только землю окутала сумеречная серость, они снова вышли в путь. Голлум повел их вниз, на южную дорогу, и они зашагали гораздо быстрей, хоть опасность и возросла. Уши их ловили звук шагов или подков; но ночь проходила — а они так и не услышали ни конного, ни пешего. Дорога была проложена в незапамятные времена и восстановлена миль на тридцать от Мораннона, но, по мере продвижения на юг, пустошь все более вторгалась на нее. Работа людей древности всё еще виделась в ее прямом уверенном беге: то и дело она врубалась в склоны холмов или перепрыгивала речку по широкой красивой арке, кладка которой была крепка по-прежнему; но в конце концов все следы каменной работы исчезли — лишь сломанные столбы тут и там выглядывали из кустов, да древняя брусчатка пряталась меж мха и сорняков. Вереск, деревья и папоротник карабкались по берегам и стлались по земле. Наконец дорога стала заброшенным шляхом; но она не извивалась — была пряма, как и раньше, и уверенно вела их быстрейшим путем.
Так они миновали северные границы земли, которую люди некогда нарекли Ифилиэном — дивной страны горных лесов и быстрых рек. Чудной ночью, под звездами и полной луной, шли они вперед, и хоббитам казалось, что воздух благоухает всё сильнее; из нытья и бормотания Голлума они поняли, что он тоже это заметил и что ему это вовсе не по вкусу. С первыми лучами дня остановились опять. Они подошли к концу длинного глубокого оврага с отвесными стенами, которым дорога прорубала себе путь сквозь каменную гряду. Путники вскарабкались на западный склон и осмотрелись.
День сиял уже вовсю, и они увидели, что горы остались далеко позади, длинным изгибом отступив к востоку. Хоббиты повернулись на запад — перед ними пологие склоны мягко сбегали в туманную мглу. Вокруг были рощицы смолистых деревьев: ели, кедры, кипарисы и еще какие-то, неизвестные в Крае; и всюду — изобилие трав и кустов. Долгий поход из Светлояра завел их далеко на юг от родных земель, но только здесь, в этом укрытом от непогоды краю, ощутили хоббиты перемену климата. Тут хлопотала весна: ростки пробивали мох и рыхлую землю, лиственницы озеленили пальцы, в дерне раскрывались первоцветы, пели птицы. Ифилиэн, сад Гондора, опустошенный сейчас, сохранил свое прежнее очарование и походил на только что очнувшуюся от зимнего сна немного встрепанную дриаду.
На юг и запад тянулся он по теплым низинам Андуина, огражденный с востока щитом Гор Тьмы, но еще не под их тенью, с севера защищенный Эмин — Муилем, открытый южный вихрям и влажным морским ветрам. Там росло множество огромных деревьев, посаженных давным-давно, доживших до преклонных лет среди бунтующих беззаботных потомков; и рощи, и заросли кустарника — тамариска и едкого скипидарника, маслин и лавра; были там и можжевельник, и мирт, и тимьян, который растет кустами или заплетает камни гобеленами ползучих стеблей; шалфей вытянул к солнцу голубые, алые, бледно-зеленые цветы; и майоран, и дикая петрушка, и другие травы, о которых даже садовник Сэм Гискри слыхом не слыхивал. Гроты и скалистые стены поросли камнеломкой и очитком. В чаще орешника проснулись примулы и анемоны; из травы кивали полураскрытыми головками лилии и асфоделии; глубокие изумрудные травы окружали озера, где в прохладе отдыхали бегущие к Андуину ручьи и реки.
