— Что-то рано ты меня будишь, Сэм. Еще темно!
— Да тут всегда темно, — сказал Сэм. — Но Голлум вернулся, господин Фродо, и говорит: уже завтра. Так что нам пора идти. Последний кусок.
Фродо глубоко вздохнул и сел.
— Последний кусок! — повторил он. — Привет, Смеагол! Нашел ты еду?
Отдохнул хоть немного?
— Ни еды, ни отдыха, ничего для Смеагола, — заявил Голлум. — Он подлец.
Сэм прищелкнул языком, но сдержался.
— Не давай себе кличек, Смеагол, — поморщился Фродо. — Это неумно, справедливы они или ложны.
— Смеагол не дает себе ничего — ему дают, — ответил Голлум. Так прозвал его добренький Сэммиус, хоббит-всезнайка.
Фродо взглянул на Сэма.
— Да, сударь, — сказал тот. — Я проснулся и вдруг увидел его рядом — ну, и сорвалось с языка… Но я извинился, хоть и готов об этом пожалеть.
— Ну, так забудем это, — молвил Фродо. — Но, Смеагол, теперь мы с тобой подходим к главному. Скажи мне: можем ли мы сами пройти оставшийся путь? Мы совсем близко от перевала, от входа туда, и если мы можем войти сами, договор наш теряет силу. Ты свободен: свободен идти назад, к еде и отдыху, идти, куда хочешь, только не к нашим врагам. И когда-нибудь я вознагражу тебя — я или те, кто вспомнит меня.
— Нет, нет, не сейчас, — проскулил Голлум. — Нет! Самим им не войти, правда? Нет, не войти. Там проход. Смеагол должен идти вперед. Без еды. Без отдыха. Не сейчас.
Может быть, сейчас и правда был день, как сказал Голлум, но хоббиты почти не видели разницы — разве что тяжкое небо над головой было не таким непроглядночерным, больше похожим на дымную крышу; да вместо глубокой тьмы ночи, которая всё еще таилась в ямах и трещинах, серая размытая тень окутала мир. Они пошли дальше; Голлум — впереди, хоббиты — бок в бок, вверх по длинной расселине между столбами и колоннами изодранных, выветренных скал, стоящих, как высокие бесформенные статуи, по обе стороны тропы. Ниоткуда не доносилось ни звука. Чуть дальше, в миле или около того, была большая черная стена, последняя вздыбленная горами груда камней. Она становилась всё темнее, вздымалась всё круче по мере того, как хоббиты подходили к ней, пока не воздвиглась над ними, закрыв собой всё, что лежало позади. Глубокая тень залегла у ее подножия. Сэм принюхался.
— Ух! Ну и запах! — сморщился он. — И чем дальше — тем сильней.
Вскоре они вошли в тень и в центре ее увидели отверстие пещеры.
— Это дорога туда, — сказал Голлум. — Это проход.
Он не сказал, что ход этот зовется Торех-Унголом, Логовом Аракны. Из пещеры исходило зловоние — не тошнотворный аромат тления, как в лугах Моргула, а отвратительная вонь, словно отбросы или другая мерзость валами скапливалась и хранилась в пещерной тьме.
— Это единственный путь, Смеагол? — спросил Фродо.
— Да, да, — отвечал тот. — Да, нам надо идти этим путем.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что пролез через эту нору? — насмешливо поинтересовался Сэм. — Ну и ну!.. Хотя ты, может, и не помнил о запахе: тебе-то он не мешает, а?
Глаза Голлума блеснули.
— Он не знает, о чем мы помним, правда, прелесть? Нет, не знает. Но Смеагол может кое-что хранить… Он прошел насквозь. Это единственный путь.
— И что это там так воняет, интересно знать? — спросил Сэм в пустоту. — Это похоже… даже говорить неохота, на что. Гнусная орочья нора, помяните мое слово, со всей мерзостью, какая только может в ней скопиться… Тьфу!
— Ну ладно, — сказал Фродо. — Орки или не орки, если это единственная дорога, мы пойдем по ней.
Они глубоко вздохнули и нырнули внутрь. В несколько шагов они оказались в совершеннейшей, непроглядной тьме. Только в неосвещенных коридорах Мории видели Фродо и Сэм такую тьму, но здесь она была еще глубже и гуще. Там — там было движение воздуха, и эхо, и ощущение пустоты. Здесь воздух был недвижным, застойным, тяжелым, а звуки умирали. Они шли, точно в черном тумане, порожденном самой Тьмой, словно Тьма ослепила не только их глаза, но и разум, так что даже память о цвете, форме, свете истаяла навек. Ночь была всегда, ночь была всюду, ночь была всё.
Но пока они еще чувствовали, и чувствительность их ног и пальцев обострилась почти мучительно. Стены, к их удивлению, оказались гладкими, а пол — за исключением двух-трех ступенек — был гладким и ровным, ведя всё вверх и вверх неуклонным подъемом. Туннель был таким высоким и широким, что, хотя хоббиты шли рядом, касаясь стен руками, тьма разделила их.
Голлум исчез, но был, казалось, всего в нескольких шагах. До тех пор, пока они могли обращать на это внимание, они слышали впереди его шипящее, затрудненное дыхание. Но шло время — чувства их притупились, осязание и слух оцепенели, а они всё брели, нащупывая путь, и только усилие воли, страстное желание выйти наконец к высокому перевалу поддерживало их.
Они отошли, наверное, уже далеко — время и расстояние стали для них неизмеримы, — когда Сэм, шедший у правой стены, понял, что в ней есть отверстие: на миг он ощутил слабое дуновение свежего воздуха — и всё пропало.
