Пин со все возрастающим удивлением глядел на каменный город, больше и прекрасней всего, что могло пригрезиться ему; мощней Исенгарда и куда красивей его. И однако, правдой было, что он год от года приходит в упадок; уже сейчас в нем жила половина тех, кто мог бы в нем жить. На каждой улице они проезжали какой-нибудь величавый дворец, над дверью и воротами которого были высечены дивные письмена странных, древних начертаний — Пин решил, что это имена разных великих людей и их родни, некогда живших здесь; а теперь они были погружены в тишину — не звенели шаги на широких мостовых перед ними, не перекликались голоса в высоких залах, никто не выглядывал из дверей или окон.
Наконец они подъехали к седьмым воротам, и теплое солнце, что светило над рекой, когда Фродо шел лугами Ифилиэна, сверкало на гладких стенах, и крепких столбах, и высокой арке с ключевым камнем в форме коронованной головы.
Гэндальф спешился, ибо кони не допускались в Цитадель, и Ночиветр позволил увести себя, послушный тихим словам своего господина.
Стражи ворот были одеты в черное, со странной формы шлемами: высокими, с наличными щитками, над которыми были укреплены белые крылья чаек; шлемы мерцали серебром, ибо сделаны были из мифриля — драгоценного наследия былой славы. На черных верхних куртках было вышито снежно-белое дерево под короной и многолучевыми звездами. То был наряд наследников Элендиля, и никто в Гондоре не носил его ныне, кроме Стражей Цитадели перед Двором Струй, где некогда росло Белое Дерево.
Казалось, речь об их приезде бежала впереди них; их тут же пропустили — молча, не задавая вопросов. Гэндальф быстро пересёк вымощенный белым камнем двор. Мелодичный фонтан играл в утреннем солнце, и вокруг него лежал овал яркой зелени; но в центре, поникнув над чистой водой, стояло мертвое дерево, и капли печально падали с его безлистых, изломанных ветвей.
Пин взглянул на него, поспешая за Гэндальфом. Какое оно мрачное, подумал он, и зачем его только оставили здесь, где всё выскоблено до блеска.
— вспомнились ему слова, что бормотал Гэндальф. А потом он увидел, что стоит у дверей величественного дворца позади сверкающей башни; и, вслед за магом, он миновал высоких безмолвных стражей и вступил в прохладные гулкие тени каменных палат.
Они шли вниз мощеным коридором, длинным и пустым, и по пути Гэндальф тихо наставлял Пина:
— Думай, что говоришь, мастер Перегрин! Сейчас не время для легкомыслия. Теодэн доброжелателен и любезен. Дэнэтор же горд и хитроумен, он человек высокой крови и огромной власти, хоть и не зовется Королем. Но он станет говорить с тобой, и подробно тебя расспрашивать после того, что ты расскажешь ему о сыне. Он его очень любил — возможно, слишком; и тем сильней из-за их несхожести. Но под покровом этой любви он постарается выведать у тебя больше, чем сказал бы ему я. Не говори ему больше, чем надо, в особенности же о Фродо. В свое время я сам коснусь этого. Да помолчи об Арагорне, если сможешь.
— А почему?.. — прошептал Пин. — Бродник ведь собирался сюда — разве нет? Он же вот-вот должен прийти…
— Может быть, может быть, — сказал Гэндальф. — Хотя если придет — то, вероятно, таким путем, какого не ожидает даже Дэнэтор. Так будет лучше. И уж во всяком случае, не стоит нам трубить о его приходе.
Гэндальф остановился перед высокой дверью из полированного металла.
— Видишь ли, Пин, сейчас нет времени посвящать тебя в историю Гондора, хоть и неплохо было бы тебе узнать кое — что об этом, ещё когда ты резвился в лесах Края. Делай, как я прошу! Не очень — то умно, принеся весть о гибели наследника могущественному князю, толковать о том, кто, если придет, предъявит права на царство.
— На царство?! — ошарашено переспросил Пин.
— Да, — сказал Гэндальф. — Если все это время глаза твои были закрыты, а разум спал — проснись хоть теперь! — и он постучал в дверь.
Дверь распахнулась, хоть и не было видно, кто растворил ее.
Пин смотрел в огромный зал. Его освещали глубокие окна в нефах по обе стороны за рядами высоких колонн, что поддерживали крышу. Монолиты из черного камня, они поднимались к тяжелым капителям, изукрашенным изображениями невиданных животных; а высоко вверху мерцал тусклым золотом обширный свод, выложенный многоцветным цветочным орнаментом. Ни драпировок, ни тканых картин, ни одной вещи резного дерева не было в этом просторном торжественном зале, но меж колонн стояли безмолвной толпой изваяния, высеченные из холодного камня.
