Она не сказала больше ни слова, и ужин кончился в молчании; но взор ее был прикован к Арагорну, и видно было, что душа ее охвачена мукой. Наконец они поднялись и, распрощавшись с Правительницей и поблагодарив ее за заботу, отправились отдыхать.
Но, когда Арагорн подошел к палатке, где должен был спать с Леголасом и Гимли, и товарищи его вошли внутрь, Йовин окликнула его. Он обернулся и увидел ее — мерцанием в ночи, потому что она была одета в белое; глаза ее блестели.
— Арагорн, — спросила она, — почему вступаешь ты на сей смертный путь?
— Потому, что должен, — сказал он. — Только так я могу я исполнить то, что предначертано мне в войне с Сауроном. Я не выбираю опасных дорог, Йовин. Если б я мог идти, куда зовет меня сердце — давно бродил бы я на Севере, в дивной долине Светлояра.
Она немного помолчала, точно размышляя, что это значит. Потом вдруг тронула его за руку.
— Ты суров и решителен, сьер, — сказала она. — Так приходят к славе, — она запнулась. — Сьер… — в голосе ее звучала мольба. — Если ты должен ехать, — позволь мне следовать за тобой. Я устала таиться в горах и хочу встретить бой лицом к лицу.
— Твой долг быть с твоим народом, — ответил он.
— Слишком часто слышала я о долге! — вскричала она. — Но разве я не из Дома Эорла, воительница, а не нянька?! Довольно ждала я в нерешительности. Теперь она истаяла — так неужто не могу я строить свою жизнь, как хочу?
— Немногим дано сделать это с честью, — отвечал он. — Но что до тебя: разве не приняла ты на себя заботу о своем народе — покуда сеньор его вдали? Не будь избрана ты — на этом месте оказался бы какой-нибудь маршал или витязь, и он не смог бы отправиться в бой, устал он быть «нянькой», или не устал.
— Ужели мне всегда быть избранной? — горько произнесла она. Ужели мне всегда оставаться позади, чтобы хранить дом, пока всадники скачут к славе, и отыскивать им еду и постели, когда они возвращаются?
— Вскорости может прийти время, когда не вернется никто, — сказал он. — Тогда придет черед доблести без славы, ибо никто не запомнит дел, что будут свершены в последнем бою за ваши дома. Однако дела эти не станут менее доблестными от того, что будут безвестны.
А она отвечала:
— Все твои речи говорят лишь об одном: ты женщина и твое место в доме. Но когда мужчины уйдут к битве и славе, ты останешься, чтобы сгореть вместе с домом, ибо надобности в тебе более не будет. Но я из Дома Эорла, а не служанка. Мне покорны конь и клинок, и я не боюсь ни мук, ни смерти.
— Тогда чего же ты боишься? — спросил он.
— Клетки, — отвечала она. — Оставаться за решетками, пока привычка и старость не смирятся с ними, а надежды на великие подвиги в бою не станут пустыми мечтами.
— И все же ты советуешь мне не рисковать идти опасным путем?
— Я прошу тебя не избегать опасности, — возразила она, — но скакать в битву, где твой меч завоюет победу и славу. Мне не хотелось бы видеть, что то, что достойно и прекрасно, отброшено, как ненужное.
— Мне также, — кивнул он. — Потому говорю тебе, Йовин: оставайся! У тебя нет дел на Юге.
— Как и у всех, кто идет с тобой. Они идут только потому, что не могут расстаться с тобой — потому, что любят тебя.
Она повернулась и исчезла в ночи.
Когда свет дня вспыхнул на небе, но солнце не поднялось еще над восточными хребтами, Арагорн готовился к отъезду. Отряд его был уже в седлах, и он собирался вскочить на коня, когда Йовин вышла проститься с ними. Она была одета, как всадник, и опоясана мечом. В руке она держала кубок и, пригубив его, пожелала им доброго пути; а потом подала она кубок Арагорну, и он выпил и сказал:
— Прощай, Правительница Роханда! Я пью за счастье вашего Дома, и твое, и всего твоего народа. Скажи брату: как бы далеко ни простерлась Завеса Тьмы — мы встретимся вновь!
И тогда Гимли и Леголасу, что были рядом, почудилось, что она плачет, и в ней, столь суровой и гордой, это казалось тем более печальным.
— Арагорн, идешь ли ты? — спросила она.
— Я иду, — сказал он.
— Тогда не позволишь ли ты мне ехать с твоим отрядом, как я просила?
— Нет, Йовин, — ответил он. — На это я не могу согласиться без дозволения князя и твоего брата; а они вернутся лишь завтра. Я же считаю каждый час, каждую минуту. Прощай!
Тогда она опустилась на колени, говоря: — Молю тебя!..
— Нет, Йовин, — твердо повторил он и, взяв под руку, поднял ее. Потом поцеловал ей руку, вскочил в седло и поехал прочь, и не оглянулся более; и только те, кто хорошо его знал и был близок ему, видели муку, что он нес.
А Йовин стояла, застыв, как каменная статуя, прижав руки к бокам, и смотрела им вслед, пока они не въехали в черную тень Потаенной Горы, где были Врата Мертвецов. Когда они скрылись из виду, она повернулась и, спотыкаясь, как слепая, пошла в свое жилище. Но никто из ее людей не видел этого прощания, потому что они попрятались в страхе и не выходили, пока солнце не взошло, а отчаянные чужаки не уехали.
И кое-кто говорил: «Это эльфийские колдуны. Пусть себе уходят во тьму, откуда пришли. Времена и без них достаточно злы».
