Свет вокруг был по-прежнему серым, потому что солнце не перевалило еще за черный хребет Потаенной Горы. Ужас пал на всадников, едва они миновали ряды древних камней и въехали в Смутную Дуброву. Там, во мгле черных стволов, которой не мог долго выдержать даже Леголас, они отыскали лощину у подножия горы, где прямо на тропе, как перст судьбы, стоял огромный одинокий камень.
— Кровь моя леденеет, — пробормотал Гимли, но остальные молчали, и голос его замер, упав во влажные еловые иглы под ногами. Кони не желали обходить угрозный камень; пришлось всадникам спешиться и обвести их вокруг. Они углубились в ущелье; и там перед ними встала отвесная скальная стена, и в ней зияли черные Врата, подобные пасти ночи. Знаки и фигуры, высеченные вокруг широкой арки, были неясны, и страх сочился из них, как серый дым.
Отряд остановился, и не было сердца, которое не дрогнуло бы — кроме сердца эльфа Леголаса, кому призраки людей не внушали ужаса. — Это зловещая дверь, — сказал, наконец, Халбарад, — и за ней лежит моя смерть. И все же я рискну войти; но ни один конь не войдет.
— Однако мы должны войти — и с конями, — откликнулся Арагорн. — Потому что, если мы когда-нибудь выйдем из этой тьмы, впереди будет много лиг, а каждый потерянный час станет приближать победу Саурона. За мной!..
Арагорн шагнул вперед, и так сильна была его воля в тот час, что дунаданы и их кони последовали за ним. И такую любовь питали кони Следопытов к своим господам, что пожелали снести даже ужас Врат — потому что сердца их всадников были тверды. Но Арод, лошадь Роханда, заартачилась, и стояла, дрожа, покуда Леголас не закрыл ей глаза ладонями и не напел какой-то тихой песни — тогда она позволила вести себя, и Леголас вошел. И перед входом остался гном Гимли — совсем один.
Колени его тряслись, и он злился на себя.
— Невиданное дело! — бурчал он. — Эльф пошел под землю, а гном не решается!
И он нырнул внутрь. Но ему почудилось, что ноги его налились свинцом, едва он переступил порог; и слепота окутала его — Гимли, сына Глоина, бесстрашно прошедшего многими подземными тропами.
Арагорн принес факелы из Урочища Духов, и теперь шел впереди, высоко подняв один; Элладан с другими замыкал шествие; и Гимли, тащась позади, силился нагнать его. Он не видел ничего, кроме тусклого пламени факелов; но если отряд останавливался, его окружал бесконечный шорох голосов, бормочущие речи на языке, которого он никогда не слыхал.
Ничто не атаковало отряд, ничто не заступало им путь — однако страх все рос и рос в душе гнома: потому что теперь он знал, что назад дороги нет — все пути позади заполняло незримое воинство, что следовало за ними во тьме.
Так бежало несчетное время, пока Гимли не увидел зрелища, которого после не желал вспоминать. Дорога, насколько он мог судить, была широка, но сейчас отряд вступил в обширное пространство, и стены исчезли. Тут ужас навалился на гнома с такой силой, что он едва мог идти. Слева что-то блеснуло во тьме, когда приблизился факел Арагорна. Арагорн остановился и пошел взглянуть, что там такое.
— Неужто ему не страшно? — пробормотал Гимли. — В любой другой пещере Гимли, сын Глоина первым бросился бы на блеск золота. Но не здесь!.. Пусть себе лежит!
Тем не менее, он подошел поближе и увидел, что Арагорн стоит на коленях, а Элладан держит оба факела. Перед ними лежал остов воина. Он был в кольчуге, и доспехи его все еще были целы, потому что пещерный воздух был сух, как пыль, а кольчуга была позолочена. Золотой пояс усеивали гранаты, золотой шлем покрывал череп. Он упал возле дальней стены пещеры, у наглухо закрытой каменной двери: костистые пальцы, казалось, все еще ищут щель. Иззубренный, сломанный меч лежал рядом, словно в предсмертном отчаянье воин рубил камни.
Арагорн не тронул его, но, поглядев немного, поднялся и вздохнул.
— Сюда никогда не прийти цветам памяти, — тихо проговорил он. — Девять и семь курганов зеленеют сейчас, а он долгие годы лежит у двери, которой не смог отворить. Куда она ведет?.. Зачем он шел?.. Никто никогда не узнает!
Ибо это не мое дело! — Вскричал он, оборачиваясь к шепчущей тьме позади. — Храните свои сокровища и тайны, скрытые в Проклятые годы! Лишь быстрота нужна нам. Пропустите нас — и идем! К Камню Эреха призываю я вас!
Никакого ответа, только полная тишь, более жуткая, чем прежний шепот; а потом — внезапный ледяной ветер, потушивший факелы: зажечь их так и не удалось. Последовавших за этим — одного или нескольких — часов Гимли почти не запомнил. Другие спешили, и он все время отставал, преследуемый ищущим ужасом, который, казалось, вот-вот схватит его; да вдобавок позади непрестанно звучал шорох — шум призрачных шагов. Гном спотыкался и запинался, пока не пополз по земле, как зверь, и понял, что не выдержит: или сейчас наступит конец и спасение, или он в безумии помчится назад, навстречу идущему следом страху.
