Теперь все дороги вели на восток, навстречу войне и натиску Тьмы. И когда Пин стоял у Главных Ворот Города, глазея на въезжающего туда Принца Дол — Амроса, князь Роханда спускался с гор.
День угасал. В последних лучах солнца всадники отбрасывали долгие тени, что бежали впереди них. Тьма закралась уже под бормочущие ели, что покрывали крутые склоны гор. Князь ехал медленно. Неожиданно тропа обогнула высокую голую скалу и нырнула во мглу мягко вздыхающих деревьев. Всё вниз и вниз длинной вьющейся лентой скакали роандийцы. Когда они наконец спустились на дно ущелья, там уже настал вечер. Солнце зашло. Над водопадами сгущались сумерки. Весь день далеко внизу бежал с дальнего перевала порожистый поток, прорубая узкое русло меж поросших соснами стен, а теперь через каменные ворота он вырвался в широкую долину. Всадники следовали за ним, и внезапно глазам их открылась Урочная Лощина, полная шумом вод. Там пенная Снежка, сливаясь с меньшей рекой, крутясь и курясь на камнях, неслась вниз — к Эдорасу, зеленым холмам и степям. Далеко внизу, в начале огромной долины, вздымался к облакам высоченный пик, и его изъеденная, покрытая вечными снегами вершина мерцала в вышине, дымно-голубая с востока, с запада окрашенная багрянцем заката.
Мерри в изумлении оглядывал этот неведомый край, о котором столько слышал за время их долгого пути. Это был мир без неба — сквозь клубы тусклого воздуха он видел лишь горные склоны, стены из камня впереди еще более высоких стен, да глубокие, укрытые туманами пропасти. Он сидел в седле в каком — то полусне, слушая шум воды, шепот темных деревьев, треск камней и широкую ждущую тишь, что простерлась над всеми звуками. Он любил горы — или любил думы о них, тянущиеся из рассказа в рассказ о дальних странах — но сей час, мнилось ему, Средиземье всем своим весом легло ему на плечи. В тихой комнате у очага не место безмерности — теперь он понимал это.
Он очень устал, потому что скакали они почти без остановок, даром что медленно. Почти три утомительных дня он трусил вверх-вниз — через перевалы, и долгие долины, и быстрые реки. Порой тропа расширялась; тогда он ехал рядом с князем, не замечая, что многие роандийцы улыбаются, видя их вдвоем: хоббита на маленьком коренастом пони и Сеньора Роханда на высоком белом коне. Мерри беседовал с Теодэном, рассказывая ему о своем доме и делах своего народа, или слушал предания о Марке и могучих воинах древности. Но чаще всего, особенно в этот последний день, он ехал один вслед за князем, ничего не говоря, пытаясь понять медленное звучное наречие Роханда, на котором говорили всадники позади. Многие слова этого языка казались ему знакомыми, правда, произносились они не совсем как в Крае, но ему никак не удавалось свести обрывки речей воедино. Временами какой-нибудь всадник затягивал песню, и сердце Мерри ёкало, хоть он и не понимал, о чем она.
И все же сейчас, на исходе дня, он был одинок, как никогда. Он думал, где сейчас Пин, куда его занесло в этом непонятном мире; и что сталось с Арагорном, Леголасом и Гимли. И вдруг точно ледяные тиски сжали сердце — он вспомнил о Фродо и Сэме. «Я забыл их! — укорил он себя. — А ведь их дело — самое важное. И я иду помогать им; но сейчас они, должно быть, за сотни миль — если вообще живы». Он содрогнулся.
— Наконец-то Урочная Лощина! — сказал Йомер. — Наш поход почти кончен.
Они остановились. Тропа круто спускалась по узкому ущелью. Долина смутно виднелась внизу, будто через узкое высокое окно. Одинокий огонек мигал за рекой.
— Этот поход — возможно, — отозвался Теодэн. — Но мне еще далеко скакать.
Прошлой ночью было полнолуние, и утром я отправлюсь в Эдорас на сбор Марки.
— Но если бы ты принял мой совет, — Йомер понизил голос, — то вернулся бы сюда переждать, пока война не кончится — поражением или победой.
Теодэн улыбнулся.
— Нет, мой сын, ибо так стану я называть тебя, не говори со мной языком Червослова! — он приподнялся в седле и оглянулся на длинную череду своих воинов, исчезающую во тьме позади. — Кажется, долгие годы минули с тех пор, как я поскакал на запад; но никогда больше не стану я опираться на посох. Если война проиграна — что проку от моего сидения в холмах?.. А если она выиграна — что за печаль, коли я паду в ней, истратя последние силы? Но оставим это. Эту ночь я проведу в Урочище Духов. По крайней мере один мирный вечер у нас остался. Едем!
В густеющих сумерках они спустились в долину. Там Снежка текла под ее западными стенами, и вскоре тропа вывела их к переправе, где на мелях ворчала вода. Переправа охранялась. Когда князь подъехал, множество воинов вынырнуло из тени скал; увидев князя, они громко закричали:
— Князь Теодэн! Князь Теодэн! Сеньор Марки вернулся!
Потом один из них протрубил в рог долгий призыв. Он эхом отозвался в долине. Ему ответили другие рога, за рекой вспыхнули огни.
И вдруг с высоты грянул хор труб, укрытый, казалось, в какой-то узкой лощине, что собирала их голоса в один и, выкатившись оттуда, он бился о каменные стены.
