— И зачем ты только приволок меня сюда? — пробурчал он.
— Тебе это прекрасно известно, — сказал Гэндальф. — Чтобы уберечь от беды; а ежели тебе это не по нраву — вспомни, кто в этом виноват.
Пин вздохнул и умолк.
Вскоре он опять шел с Гэндальфом по холодному коридору к дверям Зала Приемов. Там, в серой мгле, сидел Дэнэтор — как терпеливый паук, подумал Пин; казалось, со вчерашнего дня он не двинулся с места. Он указал Гэндальфу на стул, а Пин остался стоять, вроде бы незамеченный. Вдруг старик повернулся к нему.
— Ну, мастер Перегрин, надеюсь, вчерашний день принес тебе не только пользу, но и удовольствие? Боюсь только, стол в этом городе беднее, чем ты ожидал.
Пина охватило неуютное чувство, что большая часть того, что он говорил и делал, известна Князю, как и многое из того, что он думал. Он промолчал.
— Как собираешься ты служить мне?
— Я думал, сударь, вы скажете мне об этом.
— Скажу, когда узнаю, на что ты годен, — сказал Дэнэтор. — А это мне легче всего узнать, оставив тебя при себе. Мой паж попросился во внешний гарнизон, и я отпустил его; на время его место займешь ты. Ты должен прислуживать мне за столом, исполнять поручения и беседовать со мной — если среди войны и забот найдется для этого время. Умеешь ли ты петь?
— Да, — кивнул Пин. — Хорошо… да, довольно хорошо для моего народа. Но у вас нет песен ни для высоких залов, ни для лихих времен, Князь. Мы редко поем о чем-нибудь страшнее ветра или дождя. И все мои песни забавны; ну, и о еде и питье, конечно.
— А почему бы вашим песням не подойти для моих залов и этих времен? Мы, всегда живущие под Завесой Тьмы, можем, наверное, послушать отзвуки из нетронутых ею земель? Тогда мы ощутим, что бдение наше не бесплодно, хотя, быть может, и неблагодарно.
Сердце Пина упало. Ему вовсе не хотелось петь песни Края Правителю Минас-Тирифа, особенно же — потешные, которые он знал лучше всего. Они были слишком… слишком уж просты и грубы для такого случая. Однако он был избавлен от этого тяжкого испытания — на время. Ему не приказали петь. Дэнэтор повернулся к Гэндальфу, расспрашивая его о роандийцах, их политике и взглядах Йомера, племянника князя. Пин дивился, сколько известно Князю о народе, живущем вдали, даром, что сам он долгие годы не покидал пределов Гондора.
Неожиданно Дэнэтор повернулся к Пину.
— Иди в арсенал Цитадели, — отпустил он хоббита, — и получи там платье и доспехи Крепости. Их должны были приготовить. Оденешься — возвращайся!
Всё было, как он сказал; и вскоре Пин оделся в непривычное черно-серебряное платье. Его маленькая кольчуга была, должно быть, выкована из стали, но черна, как смоль; по бокам высокого шлема с серебряной звездой в центре были укреплены вороновы крылья; надетую поверх кольчуги черную куртку украшал вышитый серебром знак Древа. Его прежнюю одежду свернули и убрали, но позволили остаться в сером эльфийском плаще — с условием, что Пин не станет носить его на службе. Теперь он выглядел, знай он это, истинным эрниль-и-перианнаф, Принцем полуросликов, как прозвал его народ, но чувствовал он себя неуютно. Да и мгла начинала действовать ему на нервы.
Весь день стояла тусклая тьма. С бессолнечного рассвета до вечера сгущалась тяжкая тень, и все души в Городе томились неясной тоской. Далеко вверху, пожирая свет, медленно растекалась над западными землями исполинская туча из Царства Тьмы — её нес ветер войны; но внизу было тихо и душно, будто долина Андуина застыла в ожидании разрушительной бури.
Около одиннадцати часов, освободившись на время от службы, Пин вышел и отправился поискать чего-нибудь поесть и выпить, чтобы облегчить тяжесть на сердце и сделать «прислуживание за столом» более сносным. В общей столовой он снова встретился с Берегондом — тот только вернулся из поездки к Дозорным Воротам Пеленнора. Они вместе пошли на стены; потому что в четырех стенах Пин чувствовал себя как в тюрьме, и задыхался даже в высокой Цитадели. Теперь они снова сидели бок о бок подле выходящего на восток проема, где ели и болтали днем раньше.
Был час заката, но огромный дымный полог протянулся далеко к западу, и лишь коснувшись края Моря, солнце смогло послать землям прощальный луч — тот самый, что Фродо у Перекрестка увидел тронувшим голову павшего Короля. Но полей Пеленнора луч не достиг: они были бурыми, мрачными.
Пину казалось, что годы минули с тех пор, как он сидел здесь прежде — в светлое, полузабытое время: он тогда был хоббитом, простодушным странником, и мало трогали его опасности, сквозь которые он шел. Теперь же он был маленьким солдатом готовящейся к великому штурму крепости, одетым в гордые и скорбные одежды Охранной Башни.
В другое время и в другом месте Пин обрадовался бы новому платью; теперь же он знал: это не игра; он всерьез стал слугой сурового господина в час смертной опасности. Кольчуга тяжестью лежала на плечах, шлем давил голову… Плащ он бросил на скамью. Пин обратил утомленный взгляд на темнеющие внизу поля и зевнул; а потом — вздохнул.
— Устал за день? — сочувственно спросил Берегонд.
