— Фарамир! Фарамир!.. — рыдали по улицам люди, но он не отвечал, а рыцари везли его все вверх и вверх вьющейся дорогой — в Цитадель, к его отцу. В тот миг, когда назгулы уклонились от атаки Белого Всадника, была выпущена смертоносная стрела, и Фарамир державший в страхе харадримцев, упал наземь. Лишь охрана Дол — Амроса спасла его от кровавых южных мечей, что неминуемо зарубили бы его.
Принц Имрахиль внес Фарамира в Белую Башню и сказал:
— Твой сын вернулся, Князь — свершив великие дела. — И он поведал ему все, чему был свидетелем. А Дэнэтор встал, и смотрел на лицо сына, и молчал. Потом велел устроить в палате ложе и положить на него Фарамира — и отпустил их. А сам в одиночестве поднялся в тайную комнату под крышей Башни. И многие, кто смотрел тогда вверх, видели бледный свет, что мерцал и переливался в узких окнах — а потом вспыхнул — и угас. А когда Дэнэтор снова сошел вниз, он подошел к Фарамиру и сел рядом с ним, не сказав ни слова, но лицо Князя было серым, куда более похожим на лик мертвеца, чем лицо его сына.
Итак, Город был теперь осажден, окружен кольцом врагов. Раммас был разбит, Пеленнором завладел Враг. Последние вести извне принесли воины, пришедшие с севера прежде, чем Ворота захлопнулись. Это были остатки защитников Поста на идущем из Роханда тракте, там, где он вступал в пригороды. Вел их Ингольд — тот, кто пропустил в Город Гэндальфа и Пина менее пяти дней назад, когда солнце еще всходило, а утро сулило надежду.
— О роандийцах никаких вестей, — сказал он. — Они не придут. А если и придут — нам это не поможет. Новое войско, о котором мы слышали, придет раньше — из-за реки, от Кайр-Андроса. Они сильны: орды орков Багрового Глаза и бесчисленные отряды людей, каких мы прежде не видели: невысокие, но кряжистые и суровые, бородатые, как гномы, с огромными топорами. По — нашему, они вышли из диких краев на востоке. Они владеют северной дорогой; и многие двинулись по ней. Роандийцам не пробиться сюда.
Ворота захлопнулись. Всю ночь часовые слышали со стен гомон бродящих снаружи врагов — те жгли деревья и нивы, рубили всех, кто им попадался, будь они живы или мертвы. Сколько их еще переправилось через Реку, угадать во тьме было невозможно, но, когда утро — или его блеклая тень — крадучись растеклось над равниной, стало видно, что даже ужас ночи едва ли переоценил их силу. Равнина была темной от отрядов, и, насколько видел глаз, множились во мгле вокруг осажденного города лагеря подобных мерзким наростам черных и кроваво — красных шатров.
Хлопотливые, как муравьи, орки копали, копали ряды длинных рвов, замыкая огромное кольцо, недосягаемое для выстрелов со стен; а в вырытых рвах сразу же вспыхивал огонь, хоть никто и не видел, каким искусством или колдовством его разожгли. Орки трудились весь день, а воины Минас-Тирифа могли лишь наблюдать за ними со стен — помешать врагам было не в их силах. Вот уже запылали все рвы; и вскоре новые вражьи отряды поставили за ними гигантские стенобитные машины. А на стенах Города не было ничего, чтобы заставить их приостановить работу.
Сперва воины смеялись и почти не обращали внимания на эти приготовления. Потому что главная стена города, построенная прежде, чем мощь и искусность нуменорцев истаяли, была огромной высоты и удивительной толщины; и ее внешняя сторона, подобная Башне Ортханка, была крепкой, темной и гладкой, непробиваемой ни огнем, ни сталью, несокрушимой — если только сама земля не содрогнется под ней.
— Нет, — говорили воины, — приди сюда сам Безымянный Враг — он не войдет здесь, покуда мы живы. Но другие отвечали:
— Покуда мы живы? Долго ли? Он владеет оружием, что низвергло многие неприступные крепости. Голод. Дороги перерезаны. Роандийцы не придут.
Однако враг не тратил выстрелов на непробиваемую стену. Приказ об атаке на величайшего врага Властелина Мордора был отдан не разбойником-южанином и не атаманом орков. Мощь и злобный разум направляли ее. Как только громадные катапульты были установлены, они начали метать снаряды — да так высоко, что, перелетая через Стену, те падали в первом круге Города; и многие загорались, когда падали.
Вскоре за стеной начались пожары и все, кто мог, занялись тушением пламени, которое вспыхивало то здесь, то там. А потом посыпался другой град, менее опасный, но более жуткий. По всем улицам и переулкам за Воротами раскатился он — маленькие круглые снаряды, что не загорались. Но, когда люди побежали узнать, что это может быть — город наполнился плачем и стонами. Потому что Враг забросил в Город головы всех, кто пал в боях за Осгилиаф, или за Раммас, или в полях. Смотреть на них было страшно; ибо, хотя некоторые были жестоко изрублены, многие можно было узнать, и видно было, что умерли они в муках; и на всех был выжжен омерзительный знак Недреманного Ока. И часто видели люди обезображенные лица тех, кого они знали, кто гордо ходил тут с оружием, или возделывал поля, или приезжал в праздник из горных долин.
