Тщетно люди грозили кулаками безжалостным врагам, что кишели перед Воротами. На проклятия те не обращали внимания, западных наречий не понимали, а сами пронзительно вопили, как звери или стервятники. Но скоро в Минас-Тирифе осталось немного тех, кто имел мужество встать и бросить вызов полчищам Мордора. Потому что у Черного Властелина было оружие пострашнее голода — страх и отчаянье.
Снова объявились назгулы и голоса их, что выражали лишь Его волю и злобу, полнились теперь угрозой и ужасом. Все время кружили они над Городом, как грифы, почуявшие обреченную человечью плоть. Они парили на недосягаемой высоте, но парили все время — и смертные их крики раздирали воздух. В конце концов даже самые смелые стали падать наземь, когда скрытая угроза накрывала их, или застывали, выпуская оружие из рук и не думая больше о войне — а только об укрытии или смерти.
Весь тот черный день Фарамир лежал на ложе в зале Белой Башни в страшном жару и бредил; «умирает», сказал кто-то, и вскоре «умирает» говорили друг другу воины, встречаясь на стенах и улицах. А рядом с ним сидел его отец и молчал, но бодрствовал и не обращал более внимания на оборону.
Никогда прежде — даже в когтях орков — не знал Пин столь темных часов. Его делом было служить Князю — и он служил ему, когда стоял позабытым у дверей неосвещенной залы и, как мог, боролся со страхом. И, когда он смотрел, ему казалось, что Дэнэтор дряхлеет на глазах, будто что — то сломило его гордую волю, и его суровый дух побежден. Быть может, это сотворили печаль и раскаяние. Пин видел слезы на этом некогда бесслезном лице, более непереносимые, чем гнев.
— Не плачьте, мой Князь, — пролепетал он наконец. — Может, он еще поправится… Вы спрашивали Гэндальфа?
— Не утешай меня чародеями! — сказал Дэнэтор. — Надежды глупца не сбылись. Враг нашел его, и вражья мощь возросла стократ. Ему открыты теперь наши думы, и что бы мы ни делали — все напрасно.
Я выслал сына вперед — без благодарности, без благословления, в ненужную резню, и вот он лежит здесь с ядом в жилах. Нет, нет, куда бы ни повернула теперь война, род мой пресекся, династия Наместников угасла.
К дверям подошли воины, зовя Правителя Г орода.
— Нет, я не спущусь, — сказал он. — Я должен оставаться с сыном. Может быть, он заговорит перед смертью. Она близка. Следуйте за кем хотите, даже за Серым Глупцом, хоть надежды его и сгинули. Я остаюсь здесь.
Так и вышло, что Гэндальф принял на себя командование последней обороной Гондора. Где бы он ни появлялся — сердца воинов воспламенялись, и крылатые тени уходили из дум. Без устали шагал он от Цитадели к Воротам, с севера на юг и вокруг стены; и с ним шел Принц Имрахиль в сияющей кольчуге. Ибо он и его рыцари держались властителями, в ком воплотилась раса нуменорцев. Воины, что видели их, перешептывались:
— Может быть, правы древние предания; в жилах этих людей течет эльфийская кровь, потому что народ Нимродели некогда жил в тех краях.
И тогда кто-нибудь заводил среди мрака балладу о Нимродели или какую-нибудь другую песню, сложенную в незапамятные времена в Долине Андуина.
И, однако, стоило магу и Принцу уйти — тени снова смыкались над людьми, и души их леденели, и доблесть Гондора становилась золой. И день темных страхов медленно переливался в безнадежную ночь. В первом круге Города полыхали пожары, и во многих местах гарнизону внешней стены было отрезано отступление. Но лишь немногие верные оставались на своем посту; большинство бежало за вторые ворота.
Далеко позади битвы через Реку был наведен мост, и весь день новые орды и вооружение переправлялись через него. Теперь, в полночь, штурм начался. Авангард прошел сквозь огненные рвы по оставленным меж ними тропкам. Они шли вперед, не обращая внимания на потери, под обстрелом лучников на стене. Но, правду сказать, лучников было слишком мало, чтобы нанести врагу серьезный урон, хотя пламень костров и высветил много отметин для искусных стрелков, какими некогда были гондорцы. И тут, ощутив, что доблесть Города сломлена, скрытый Полководец двинул вперед все свои силы. Гигантские осадные башни, построенные в Осгилиафе, медленно покатились сквозь ночь.
Посланцы снова пришли к зале в Белой Башне, и Пин впустил их, потому что они были настойчивы. Дэнэтор медленно повернул голову и молча взглянул на них.
— Первый круг Города горит, Князь, — сказали они. — Каковы твои распоряжения? Ты все еще Князь и Наместник. Не все идут за Мифрандиром. Воины бегут со стен и оставляют их незащищенными.
— Зачем? Зачем бегут глупцы?… — проговорил Дэнэтор. — Лучше сгореть раньше, чем позже, ибо сгореть мы должны. Возвращайтесь к своим кострам! А я?.. Я пойду к своему. К своему! Никакой могилы для Дэнэтора и Фарамира! Никакой могилы! Никакой бальзамированной смерти! Мы сгорим, как древние короли до прихода кораблей с Запада. Запад пал. Идите и горите!
Посланцы повернулись и вышли, не ответив и не отдав поклона. Теперь Дэнэтор встал и выпустил горячую руку Фарамира.
— Он горит, уже горит, — сказал он печально. — Жилище его духа рушится.
