Арагорн, Йомер и Имрахиль возвращались к Городским Воротам, и усталость их была сильнее радости и скорби. Эти трое были невредимы — такова уж была их судьба и искусность и мощь их оружия: немногие могли противостоять им или взглянуть им в лицо, когда гнев владел ими. Но другие лежали в поле — раненые, изувеченные, мертвые. Топоры зарубили Форлонга, когда он бился один, спешившись; а Дайлина с Яр-реки и его брата затоптали мумаки: они вели в бой своих лучников, чтобы те с близкого расстояния могли попасть чудищам в глаза. Ни Гирлайну Красивому не вернуться в Пиннаф-Гелин, ни Гримбольду — в Гримсдэйл, ни Халбараду-Следопыту на Север. Пало много, известных и безымянных, солдат и капитанов; ибо то была великая битва, и всех, кто пал в ней, не перечислить ни в одном предании. Много лет спустя барды Роханда так пели об этом в Песни о Курганах Мундбурга:
Когда черная тень оттянулась от Ворот, Гэндальф остался недвижим. Но Пин вскочил на ноги, точно тяжкий груз свалился с него; он стоял, вслушиваясь в голоса рогов — и ему чудилось, что сердце его вот-вот разорвется от радости. И никогда позже не мог он слушать дальний зов рога без подступающих к глазам слез. Но теперь дело его вдруг вспомнилось ему, и он побежал вперед. В это время Гэндальф шевельнулся и заговорил с Ночиветром — и готов был выехать за Ворота.
— Гэндальф! Гэндальф!!! — закричал Пин, и Ночиветр замер.
— Что ты здесь делаешь? — осведомился маг. — Разве нет в Городе закона, что те, кто носит черное с серебром, должны оставаться в Цитадели, если только сеньор не отпустит их?
— Он отпустил… — сказал Пин, переводя дух. — Он отослал меня прочь. Но мне страшно. Там готовится что-то ужасное. Правитель свихнулся, по-моему. Боюсь, он убьет себя, а заодно — и Фарамира. Ты не можешь что-нибудь сделать?
Гэндальф смотрел сквозь зияющие Ворота и уже слышал шум битвы. Он сжал кулак.
— Я должен идти, — проговорил он. — Черный Всадник всюду, он несет нам гибель. У меня нет времени.
— Но Фарамир! — в отчаянье воскликнул Пин. — Он же не умер, а они сожгут его заживо, если их что-нибудь не остановит.
— Сожгут заживо?.. — Гэндальф отвернулся от Ворот. — Ты о чем говоришь? Быстрее!
— Дэнэтор ушел в Склеп, — заспешил Пин, — и взял с собой Фарамира, и сказал, что всем нам гореть, и он не желает ждать, и они хотят сделать костер и сжечь его вместе с Фарамиром. И он послал слуг за маслом и дровами. А я рассказал Берегонду, но, боюсь, он не осмелится уйти с поста: он на службе. И что он сможет сделать — один-то? — Рассказывая, Пин подпрыгивал и теребил Гэндальфа за колено дрожащими руками. — Ты разве не можешь спасти Фарамира?
— Возможно, могу, — Гэндальф колебался. — Но тогда умрут другие, боюсь я… Ладно, я иду, если ему больше неоткуда получить помощь. Но это приведет к лиху и скорби. Даже в сердце нашей Цитадели Враг поражает нас: ибо то, что творится сейчас, творится по Его воле.
Решившись, он действовал быстро; подхватил Пина, усадил его перед собой и повернул Ночиветра. Вверх, вверх по улицам Минас-Тирифа застучали копыта, а шум войны рос за спиной. Повсюду воины сбрасывали отчаянье и страх, хватали оружие, крича друг другу:
— Роандийцы пришли!
Капитаны отдавали приказы, строились отряды; многие уже шли к Воротам.
