Воины расчистили уже путь через обломки, и теперь несколько вышли из Ворот с носилками. Они осторожно положили Йовин на мягкие подушки, а тело князя покрыли широким золоченым покрывалом, и его носилки окружили факельщики.
Так Теодэн и Йовин вошли в Город Гондора, и каждый, кто видел их, обнажал голову и кланялся; они миновали пепел и пламя выжженного круга и двинулись вверх по каменным улицам. Мерри это восхождение казалось бесконечным — бессмысленный путь в ненавистном бреду, ведущий к неясному концу.
Медленно мерцали впереди факелы — и вдруг померкли; он шел во тьме и думал: «Этот коридор ведет в могилу; там мы навсегда и останемся». И тут в его бред ворвался живой голос:
— О, Мерри!.. Как здорово, что я тебя нашел!
Он взглянул — и в глазах у него чуть-чуть посветлело. Это был Пин. Они стояли нос к носу в узком проулке, где кроме них никого не было. Мерри протер глаза.
— Где князь? — спросил он. — И Йовин? — Он споткнулся, сел на какой-то порог и снова заплакал.
— Они поднялись в Цитадель, — сказал Пин. — Ты, должно быть, спал на ходу, вот и свернул не туда. Когда мы увидели, что ты не с ними, Гэндальф послал меня на поиски. Бедняга Мерри! Как же я рад тебя видеть!.. Но ты вконец измотался, не буду мучить тебя разговорами. Скажи только: ты ранен?
— Нет… — будто во сне проговорил Мерри. — Нет, вряд ли. Но я не могу двинуть правой рукой, Пин… с тех самых пор, как я его проткнул… И меч мой сгорел… как деревяшка…
Лицо Пина стало озабоченным.
— Хорошо бы тебе пойти сейчас со мной — и побыстрее, — сказал он. — Да только идти ты не сможешь… Если б я мог понести тебя!.. Им нельзя было позволять тебе идти; но ты уж прости их. Столько лиха случилось в Городе, Мерри, — одного больного хоббита запросто могли проглядеть.
— Не всегда несчастье, когда тебя проглядят, — отозвался Мерри. — Совсем недавно меня проглядел… нет, не могу об этом. Помоги мне, Пин! Опять у меня в глазах темнеет, и рука совсем ледяная…
— Обопрись на меня, старина! — Пин подставил плечо. — Идем! Потихоньку, потихоньку… Тут недалеко.
— Ты ведешь меня хоронить?
— С ума сошел?! — Бодро возмутился Пин, но сердце его сжалось от страха и жалости. — Мы идем в Палаты Целителей.
Они вышли из проулка, который бежал между высокими домами с внешней стеной четвертого круга, и вернулись на главную дорогу, круто ведущую к Цитадели. Они двигались, как улитки, а Мерри качался и бормотал, точно во сне.
«Мне никогда не дотащить его туда, — думал Пин. — Неужто никто не поможет? И бросить его здесь я не могу…»
И в это время мимо, к его удивлению, пробежал мальчик — и Пин узнал Бергиля, сына Берегонда.
— Привет, Бергиль! — окликнул он. — Ты куда? Рад видеть тебя — живого!
— Я бегу по делам Целителей, — сказал Бергиль, — мне некогда.
— Беги, — махнул рукой Пин. — Но скажи им, что у меня тут больной хоббит — периан, запомни, — он пришел с поля битвы. Кажется, ему не дойти так далеко. Если Мифрандир там — он обрадуется этой вести.
Бергиль умчался.
«Лучше я подожду здесь», — решил Пин. Он тихонько опустил Мерри на мостовую на солнышке, сам сел рядом и положил голову Мерри себе на колени. Потом осторожно ощупал его тело и взял руки друга в свои. Правая была ледяной.
Вскорости пришел Гэндальф. Он наклонился над Мерри и пощупал его лоб. Потом заботливо поднял его.
— Его должны были с почетом внести в Город, — сказал он. — Он сторицей оплатил мое доверие; ибо, если бы Эльронд не уступил мне, ни один из вас не выступил бы; и тогда лихо этого дня было бы куда злее… — он вздохнул. — И, однако, это еще одна забота мне, а битва покуда в равновесии…
Итак, Фарамира, Йовин и Мерриадока уложили, наконец, в постели в Палатах Целителей; и за ними хорошо ухаживали. Потому что, хоть и немногое из знаний древности дошло до тех времен, лекари Гондора были по-прежнему мудры и искусны в исцелении ран и всех болезней, каким были подвержены смертные. Кроме старости. От неё лекарства они не знали; и мало осталось среди гондорцев тех, кому перевалило за сто — разве только в домах чистейшей крови. Но теперь искусство и знания лекарей были тщетны; потому что многие были больны неизлечимо — они прозвали эту болезнь Черной Стужей; она шла от назгулов. Те, кто был поражен ею, медленно погружался во все более глубокий сон, а потом он переходил в безмолвие и смертный холод — и они умирали. И тем, кто ходил за полуросликом и Правительницей Роханда, казалось, что болезнь эта тяжко легла на них. Когда кончалось утро, они еще говорили в бреду, и сиделки вслушивались в их бормотание, надеясь услышать что-то, что помогло бы им распознать болезнь. Но скоро они впали во тьму, и, когда солнце повернуло к западу, серая тень наползла на их лица; а Фарамир все горел в жару.
