— Прошу прощения, господин! — Поклонился тот. — Я вижу, вы знаток — не просто военачальник. Но, сударь, к величайшему моему сожалению, в Палатах Целителей, где находятся только серьезно больные, её нет. Мы не знаем в ней другой силы, кроме как освежать дурной воздух или прогонять плохое настроение. Если только, конечно, не обращать внимания на строки, которые твердят, не понимая, женщины вроде нашей доброй Йореф:
Но это, боюсь, сплошная бессмыслица — стихи исказились в памяти старух. Что они значат — я предоставляю судить вам, если они значат хоть что-то. Но старики еще пользуются запахом этой травы от головной боли.
— Тогда, во имя Короля, отправляйся и найди какого-нибудь старика, более знающего и более мудрого, у которого она есть! — Вскричал Гэндальф.
Арагорн стоял на коленях подле Фарамира и держал руку на его лбу. И все вокруг чувствовали, что идет какая-то страшная борьба. Потому что лицо Арагорна посерело от усталости; время от времени он окликал Фарамира, но с каждым разом все тише, будто сам Арагорн удалялся от них, уходил вдаль по темной долине, зовя того, кто потерялся.
Наконец вбежал Бергиль, неся в полотне шесть листьев.
— Вот целема, сударь, — сказал он. — Боюсь только, не свежая. Ее собирали не меньше двух недель назад. Она поможет, сударь? — мальчик взглянул на Фарамира и заплакал.
Арагорн улыбнулся.
— Поможет. Худшее уже позади. Вытри слезы! — Он взял два листа в ладони и подышал на них, а потом размял, и живительная свежесть наполнила комнату, точно сам воздух проснулся и зазвенел, заискрился радостью. А после он бросил листья в принесенные чаши с кипящей водой — и все сердца сразу просветлели. Потому что аромат был, как воспоминание о росистом утре под незатенённым солнцем в каком — то дивном весеннем мире… И Арагорн поднялся, освеженный, и глаза его улыбались, когда он поднес чашу к спящему лицу Фарамира.
— Ну-ну! Кто бы поверил? — шепнула Йореф женщине рядом. — Травка-то лучше, чем я думала!.. Так пахли розы в моих родных краях, когда я была совсем девчонкой…
Вдруг Фарамир шевельнулся, открыл глаза и взглянул на Арагорна, что склонился над ним; лицо больного озарилось узнаванием и любовью, и он тихо проговорил:
— Лэйрд, ты звал меня. Я пришел. Что прикажет Король?
— Не броди больше во тьме, очнись! — сказал Арагорн. — Ты устал. Отдыхай и ешь, и будь готов к моему возвращению.
— Буду, лэйрд, — отвечал Фарамир. — Кто же станет лежать в постели, когда вернётся Король?
— Так прощай — на время, — ласково улыбнулся Арагорн. — Я должен идти к другим.
И он снова вышел с Гэндальфом и Имрахилем; а Берегонд и его сын остались, не в сипах сдержать радость. Пин двинулся за Гэндальфом и, прикрывая дверь, услышал слова Йореф:
— Король!.. Слышали вы? А что я говорила? Рука целителя, сказала я.
И вскоре разнеслась весть, что в Палаты явился Король и что после войны он несет исцеление; и новость пошла бродить по Городу.
А Арагорн пришел к Йовин.
— Тяжкое увечье, — заметил он, осмотрев девушку. — За сломанной рукой искусно ухаживали, и она срастется со временем — если у Йовин будут силы жить.
Искалеченная рука держала щит; но главное зло вошло через руку с мечом. В ней я совсем не чувствую жизни, хотя она и цела. Она сражалась с врагом себе не по силам. А те, кто поднимет оружие на такого врага, должны быть крепче стали, если само потрясение не убьет их… Злой рок поставил ее на его пути. Ибо она — прекрасная дева, прекраснейшая из дев. И однако я не знаю, как судить о ней. Когда я впервые увидел ее, она была несчастна — мне показалось, что я вижу белый цветок, лилию, стоящую гордо и прямо; и всё же я знал, что она крепка, как эльфийский клинок. Быть может, мороз обратил ее соки в лед, и она стояла, еще прекрасная, но уже сраженная, обреченная умереть… Болезнь её началась задолго до этого дня, не так ли, Йомер?
— Я удивлен, что ты спрашиваешь об этом меня, — отозвался тот, — потому что считаю тебя непревзойдённым в этом, как и во всем остальном. Однако я не знал, что она затронута морозом, пока она впервые не взглянула на тебя. Во дни Червослова, когда князь был околдован, забота и страх владели ею, и она делилась ими со мной; она ухаживала за князем в растущем страхе. Но это не могло привести ее к такому концу!..
— Мой друг, — мягко вмешался Гэндальф. — У тебя были кони, и ратные подвиги, и вольная степь; но у нее, рожденной в теле женщины, были дух и мужество не менее твоих. Однако она была обречена прислуживать старику, которого любила, как отца, и видеть, как постепенно он впадает в старческое безумие; и доля ее казалась ей более презренной, чем доля палки, на которую он опирался. Ты думаешь, Червослов отравляй слух одного Теодэна?
«Безумный старик! Что такое Дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где в грязи и вони напиваются бандиты, а их отродья валяются на полу между псов?»
