— Как хорошо!.. — Мерри потягивался. — Тогда я хотел бы сперва поесть, а потом — покурить, — тут лицо его омрачилось. — Нет… Вряд ли я смогу когда-нибудь курить.
— Почему это? — подозрительно поинтересовался Пин.
— Понимаешь, — медленно ответил Мерри, — он умер. Мне всё вспомнилось. Он сказал, что просит прощения за то, что не может больше слушать моих рассказов, как обещал… Это были чуть ли не последние его слова. Вряд ли я смогу теперь курить, не думая о нем, Пин, — и о том дне, когда он прискакал в Исенгард.
— Так кури — и думай о нем! — сказал Арагорн. — Он был великим князем, и в груди его билось благородное сердце. Он встал из теней к последнему дивному утру. Служба твоя ему была краткой — но воспоминания о ней будут для тебя радостью и честью до конца дней.
— Тогда ладно, — ухмыльнулся Мерри. — Если Бродник считает, что так надо — буду курить и думать. У меня оставалось в мешке кое — что из сарумановых запасов, но что сталось с ними в битве — понятия не имею.
— Сударь мой Мерриадок, — глаза Арагорна сузились. — Если вы считаете, что я огнем и мечом прошел сквозь горы и княжество Гондор, чтобы принести травку беззаботному солдату, который кидает снаряжение, где попало — вы ошибаетесь. Ежели ваш мешок не найдется — придется вам послать за травознатцем этих Палат, и он поведает вам, что желаемая вами трава не имеет никакой пользы, но простонародье зовет ее Западным зельем, а благородные люди — галенас, а другие народы — по другому, и, прочитав несколько полузабытых виршей, смысла которых не понимает, откланяется. Я делаю то же. Потому что я не спал в постели с тех пор, как покинул Урочище Духов, а ел в последний раз перед рассветом.
— Прости, пожалуйста! — Мерри схватил его за руку и поцеловал. — Иди сейчас же! С той ночи в Усаде ты только и делаешь, что возишься с нами. Но так уж повелось у моего народа: нести всякий вздор и говорить меньше, чем думаем. Мы боимся сказать больше. Так оно и выходит, что нам не хватает слов, когда шутка неуместна.
— Я это знаю, — Арагорн поцеловал Мерри. — Не то говорил бы с тобой иначе. Пусть же Край вечно живет в мире! — и он вышел вместе с Гэндальфом.
А Пин остался.
— Есть ли еще кто-нибудь, подобный ему?.. — сказал он, глядя на закрытую дверь. — Кроме Гэндальфа, конечно… Они по-моему, должны быть в родстве… — он повернулся к Мерри. — Дорогой осёл, твой мешок стоит рядом с кроватью — он был у тебя спине, когда мы встретились. Он его все время видел, конечно. Да и у меня еще осталось немного зелья. Действуй! Вот табак. Набивай трубку, — а я пойду, поищу тебе поесть. А потом отдохнём немного. Мы — Хваты и Брендизайки — не можем долго жить на вершинах.
— Не можем, — согласился Мерри. — Я не могу. Не сейчас, во всяком случае. Но, по крайней мере, Пин, мы можем видеть их и почитать. Знаешь, я думаю, любить лучше то, что тебе по росту: надо начать где — то и иметь какие-то корни, а земля Края глубока. Всё же есть вещи глубже и выше; и садовник не мог бы спокойно ходить за садом, если бы не они, — знает он о них или нет. Я рад, что узнал о них кое-что… Слушай, чего это я разговорился? Где табак? И достань из мешка мою трубку, если она цела.
Арагорн и Гэндальф отправились к Верховному Целителю и посоветовали ему выхаживать Фарамира и Йовин еще много дней.
— Йовин, — сказал Арагорн, — скоро пожелает встать и уйти. Ни в коем случае нельзя позволять ей этого по крайней мере дней десять.
— Что до Фарамира, — добавил Гэндальф, — он должен вскорости узнать, что отец его умер. Но всей повести о безумии Дэнэтора ему рассказывать нельзя, пока он совершенно не излечится и не займется делами. Проследи, чтобы Берегонд и периан, которые будут здесь, не проговорились.
— А другой периан, Мерриадок, вверенный моему попечению — что с ним? — спросил Верховный Целитель.
— Похоже, завтра он сможет ненадолго встать, — сказал Арагорн. — Пусть встанет, если захочет. Ему можно побродить немного по саду — под присмотром друзей.
— Они замечательный народ, — кивнул Целитель. — Очень стойкий и выносливый.
У дверей Палат собралась толпа: ждали Арагорна; и, едва он вышел, люди стали молить, чтобы он излечил их родичей, стынущих в Черной Стуже. И Арагорн сел ужинать и послал за сыновьями Эльронда, и они вместе протрудились всю ночь.
И в Городе говорили: «Король и правда вернулся к нам». Они называли его Элессаром Каменэльфом из-за зеленого самоцвета, который он носил, и так имя, предсказанное ему при рождении, было избрано ему самим народом.
А когда он не мог трудиться больше, — он завернулся в плащ и, выскользнув из Города, пошел в свою палатку и улегся спать. А утром стяг Дол-Амроса — белый корабль на голубом поле — лебедем взмыл над башней, и люди гадали, не приснился ли им ночной приход Короля.
Пришло утро дня после битвы — дивное утро с легкими облаками и западным ветром. Было еще совсем рано, когда Леголас и Гимли попросили разрешения подняться в Город: им не терпелось увидеть Мерри и Пина.
