Разве ты не слышал этих слов прежде? Сказал их Саруман — наставник Червослова. Но я не сомневаюсь, что дома Червослов облекал тот же смысл в более искусные речи. Мой Йомер, если сестра любила тебя и воля ее, склоненная к долгу, не замыкала ей уст — ты должен был слышать нечто подобное. А кто знает, что говорила она тьме, одна, в горькие часы ночи, когда жизнь казалась ненужной, и стены смыкались вокруг — клеткой вкруг дикой птицы?
Йомер молчал и смотрел на сестру, будто заново размышляя над их прошлой жизнью. А Арагорн сказал:
— Я видел и то, что видел ты, Йомер. Нет среди печалей этого мира горше муки и позора для сердца мужчины, чем видеть любовь девы столь прекрасной и храброй — и не мочь ответить на нее. Скорбь и жалость преследовали меня с тех пор, как я оставил её в отчаянье в Урочище Духов и поскакал на Тропу Мертвецов; и страх этого пути был ничто перед страхом за то, что может приключиться с ней. И все же говорю тебе, Йомер: тебя она любит более истинно, чем меня; ибо тебя она любит и знает; во мне же она любит лишь тень и мечты; надежду на славу, великие подвиги и земли вдали от степей Роханда.
Быть может, я смогу излечить ее тело, отозвать ее из тёмной долины. Но к чему она очнется — к надежде, забытью или отчаянью — не знаю. А если к отчаянью — она умрет, если только не обретёт иного лекарства, которого я не могу ей дать, — Арагорн наклонился и заглянул ей в лицо — оно было белым, как лилия, холодным, как лед и твердым, как камень. Но он поцеловал ее в лоб и тихонько позвал:
— Йовин, дочь Йомунда, очнись! Враг твой сгинул!
Она не шевельнулась, но задышала чаще — грудь вздымалась и опадала под белым полотном рубахи. Арагорн снова размял два листа целемы и бросил их в кипяток; а потом покрыл ими лоб девушки и правую руку, мертво лежащую на одеяле.
И тогда — то ли Арагорн и правда владел какой-то давно позабытой силой, то ли слова его о Йовин так подействовали на них — когда душистый запах травы заполнил палату, тем, кто стоял рядом, показалось, что резкий ветер подул сквозь окно; он ничем не пах, но был свежим, чистым и юным, будто только что прилетел с высоких снежных гор или с дальних серебристых берегов, омытых пенным приливом.
— Пробудись, Йовин, дочь Йомунда! — повторил повелительно Арагорн и взял ее правую руку в свою; рука была теплой: жизнь возвращалась. — Пробудись! Призрак сгинул и тьма размыта! — Он вложил ее руку в руку Йомера и отступил. — Зови ее! — Велел он и молча вышел из палаты.
— Йовин! Йовин! — вскричал Йомер сквозь слезы. А она открыла глаза и сказала:
— Йомер! Какая радость! А мне сказали — ты погиб… Да нет же!.. Это только тёмные голоса в моем сне… Долго я спала?
— Не долго, сестра, — ответил Йомер. — Но не думай больше об этом.
— Я странно устала, — продолжала она, — и хочу отдохнуть. Но скажи, что с Сеньором Марки? Не лги! Я знаю, это не сон. Он умер, как и предвидел.
— Он умер, — кивнул Йомер. — Но велел передать его «прости» Йовин — более милой, чем дочь. Он лежит сейчас в почете в Цитадели Гондора.
— Скорбная весть, — проговорила она. — И однако, она много лучше всего, на что я осмеливалась надеяться в темные дни, когда казалось, что честь Дома Эорла опустилась ниже чести пастушьей хижины… — она перевела дыхание. — А что с оруженосцем князя, полуросликом? Йомер, ты должен сделать его рыцарем Марки: это доблестный воин!
— Он лежит в этих же Палатах, и я сейчас иду к нему, — ответил за Йомера Гэндальф. — Йомер еще побудет с тобой. Но не говорите о войне и горе, пока ты совсем не придешь в себя. Огромна радость видеть тебя пробужденной к здоровью и надеждам — столь доблестную деву!
— К здоровью?.. — задумчиво повторила Йовин. — Может быть. По крайней мере, пока есть пустое седло павшего всадника, которое можно занять — и подвиги, которые надо свершить. Но к надеждам?.. Не знаю.
Гэндальф и Пин вошли в комнату Мерри и нашли там Арагорна, стоящего у постели.
— Бедный старина Мерри! — вскрикнул Пин и подбежал к кровати: ему почудилось, что друг выглядит хуже и лицо его посерело, будто вес долгих лет скорби висит на нем; и внезапно его охватил страх, что Мерри умрет.
— Не бойся, — сказал ему Арагорн. — Я пришел вовремя и успел отозвать его.
Он устал и опечален, а рана его такая же, как у Йовин — он дерзнул сразить ту жуткую тварь. Но все эти лиха одолимы — так силен и радостен его дух. Печали своей он не забудет; но она не затемнит его сердца — только научит мудрости.
Тут Арагорн положил руку на голову Мерри и, ласково взъерошив каштановые кудри, тронул веки хоббита и позвал его. И когда комнату наполнил аромат целемы, подобный запаху нагретого солнцем верескового луга, Мерри вдруг проснулся и заявил, протирая глаза:
— Есть хочу. Который час?
— Время ужина прошло, — радостно отозвался Пин. — Но я смог бы раздобыть тебе чего-нибудь — если мне дадут.
— Дадут, не сомневайся, — сказал Гэндальф. — И вообще всё, что только может пожелать этот роандийский всадник — ежели это можно будет найти в Минас-Тирифе, где имя его известно каждому младенцу.
