– Э-ге-ге! – воскликнул Джеф, закуривая трубку (это был хороший признак). – Да! Индейцы! Я и смотрю. Я именно смотрю на краснокожего как на образец культуртрегера[98]. Он совершенно такой же, как весь темнокожий люд. Из него не сделать англосакса. Рассказывал я тебе когда-нибудь, как мой приятель Джон-Том Малый Медведь однажды набрал полный рот всякой там культуры, искусства и образования и выплюнул все это назад туда, где Колумб был еще младенцем? Нет, не рассказывал? Ну, так вот слушай…
– Джон-Том Малый Медведь был образованный индеец из племени чероки[99]; мы с ним считались большими друзьями, когда я жил на индейской территории. Он окончил один из этих футбольных колледжей в восточных штатах, которые с таким успехом научили индейцев употреблять сковородку, вместо того чтобы сжигать своих жертв на костре. Как англосакс Джон-Том был с медно-красными подпалинами. Как индеец – это был один из самых белых экземпляров, которых я когда-либо знал. Как чероки – он джентльмен высшей марки. Как стипендиат науки он был здорово бестолков в младших классах.
Мы с Джоном-Томом сошлись и начали придумывать, какое бы это нам затеять потихоньку приличное мошенничество на законных основаниях, не возбуждая глупости полиции или зависти более крупных артелей. У нас обоих было около пятисот долларов. И мы, как все порядочные капиталисты, жаждали их увеличить.
И вот выработали мы проект, солидный, как брошюра о золотых приисках, и выгодный, как ограбление церкви. И не прошло и месяца, как мы въезжали в Канзас на паре быстрых лошадок в красном фургоне для пикников европейского образца. Джон-Том – вождь День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши, знаменитый индейский знахарь и Сахем Меми Племен. Мистер Питерс – управляющий делами и компаньон. Нам нужен был еще человек; мы нашли его опирающимся спиной на отдел спроса и предложения труда в газетах. У этого Бинкли обнаружилось болезненное пристрастие к шекспировским ролям, и он бредил о двухстах рядовых представлениях на нью-йоркской сцене. Но он понимал, что на Шекспире далеко не уедешь, и потому согласился уехать на наших лошадках, в фургоне-аптеке. Кроме роли Ричарда III он исполнял также двадцать семь негритянских песенок голосом и на банджо и соглашался стряпать и смотреть за лошадьми. У нас обнаружился целый ряд отличных способов для выкачивания у публики денег. Во-первых, нашлось волшебное мыло, удалявшее из платья пятна и четвертаки. Было еще у нас знаменитое индейское лекарство Во-Дич-Ка, приготовлявшееся из одного растения в прериях. Растение это Великий Дух открыл во время сна своим любимцам – знахарям Маккарти и Зильберштейну, фабрикантам бутылок в Чикаго. И наконец, была у нас довольно подлая система чистки карманов канзасцев, благодаря которой всем мануфактурным лавкам настала крышка.
Обратите внимание! Пара шелковых подвязок, сонник, дюжина английских булавок, золотая коронка на зуб, роман «В дни расцвета рыцарства» – все это, завернутое в платок из настоящего японского бумажного шелка, передавалось мистером Питерсом прекрасным дамам в обмен на ничтожную сумму в пятьдесят центов, в то время как профессор Бинкли занимал их трехминутной схваткой со своим банджо.
Мы здорово поживились. Мы мирно ограбили весь штат и вполне оправдали его название «окровавленного Канзаса». Джон-Том Малый Медведь, в полном наряде индейского вождя, отвлекал толпы посетителей от танцулек и митингов.
В футбольном колледже на Востоке он приобрел кучу всякой риторики и научился калистенике и софистике, и когда он стоял в красном фургоне и красноречиво толковал фермерам про ознобления и гиперэстезию черепа, то бедный Джеф прямо не успевал выдавать им пузырьки с индейским лекарством.
Однажды ночью мы расположились на окраине небольшого города к западу от Салины. Мы всегда останавливались на берегу какого-нибудь ручья и ставили там палатку. Иногда у нас неожиданно выходило все лекарство, и тогда Вождю День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши снился сон, в котором Великий Маниту приказывал ему долить несколько бутылок Во-Дич-Ки, где окажется удобнее. Было около десяти часов, и мы только что закончили обработку городка. Я сидел в палатке с фонарем, подсчитывая доходы за день. Джон-Том, еще в своем индейском наряде, сидел у огня и жарил великолепный кусочек филея, а профессор кончал свое наводящее ужас представление распрягания лошадей.
Вдруг из кустов раздается этак: пук! – точно из хлопушки; Джон-Том что-то ворчит и вынимает у себя из-за пазухи маленькую пулю, вдавившуюся ему в ключицу. Джон-Том тотчас же ныряет в сторону этого фейерверка и возвращается, таща за шиворот мальчишку лет девяти или десяти, в вельветовом костюме, с маленьким никелированным ружьем размером не больше вечного пера.
– Эй, ты, чертенок, – говорит Джон-Том, – с чего это ты вздумал палить из своей митральезы?[100] Ты мог кому-нибудь в глаз попасть. Иди-ка сюда, Джеф, и присмотри за мясом. Не давай ему подгореть, а я пока учиню допрос этому дьяволенку с его гороховым ружьем.
