Головка Девушки из «Зибер Мейсона» чуть качнулась и опустилась на его плечо. Сладкий сон в мгновение одолел ее, навевая сладостные видения о бале Вестсайдского общественного клуба № 2 ассистентов торговцев рыбой.
Джентльмен из Нома придержал руки при себе. На сон своей дамы в такой ситуации он не рассчитывал, однако ему хватало ума не истолковать ситуацию как знак капитуляции. Он ощущал огромный, граничащий с блаженством восторг, но тем не менее решил истолковать прикосновение лежавшей на его собственном плече головки как всего лишь сулящую благоприятные перспективы преамбулу, предвестницу будущего успеха, который не следует торопить.
Лишь одна дешевая примесь обесценивала злато его удовлетворения.
Не слишком ли рано и откровенно признался он в собственном богатстве? Ему хотелось любви к себе самому, а не к его деньгам.
– Вот что я хочу сказать, мисс, – проговорил он. – Вы можете рассчитывать на меня. Там, на Клондайке, меня знают от Джуно[19] до Серкл-Сити[20] и по всему Юкону. Много ночей провел я в тамошних снегах, три года работал как раб, не зная, встречу ли когда и в ком привязанность. Я ж не искал всей этой пыли для себя самого. Я думал, что однажды встречу подругу, и сегодня это случилось. Деньги – чертовски хорошая вещь, если они есть, но когда тебя любит такая девушка, как вы, это еще лучше. Мисс, а если бы вы собрались выйти замуж, какого человека выбрали бы себе?
– А теперь платите!
Слова эти резко и громко сошли с губ мисс Колби, являя свидетельство того, что сон перенес ее за привычный прилавок в огромном универмаге «Зибер-Мейсон».
Голова ее вдруг качнулась вбок. Она проснулась, выпрямилась и протерла глаза. Мужчина из Нома исчез.
– Гы! Кажется, я заснула, – обратилась к себе мисс Колби, – но куда подевался этот дворник?!
Снег представляет собой великое чудо для малых детей, сидящих в домашнем тепле и отделенных от улицы оконным стеклом. Для мужчин он иногда становится тиглем, в котором их мир переплавляется в белую звезду, находящуюся за десять миллионов миль. Мужчина, способный выдержать испытание, превращается в Человека Снегов; и таково значение его по Фаренгейту, Реомюру и каменным скрижалям Моисея.
Ночь опустилась, трепеща крылышками, на траурный зубец над каньоном Большой Потерянной Реки, и я направил своего скакуна к ранчо «Гнедой конь», потому что снегопад набирал силу. Хлопья сделались величиной с круглую кружевную салфетку, которую может сплести за час самая способная из старых дев, мисс Уилкинс, предвещая долгую метель, а с ней прекращение развлечений и новые приключения, которых не принести плетениям кружевниц. Я был знаком с Россом Кертисом из «Гнедого коня» и знал, что меня примут на ранчо как застигнутого снегом путника, одного уже гостеприимства ради, но еще и потому, что Россу редко представлялась возможность поговорить с живым существом, отвечавшим на его слова не ржанием, не мычанием, не блеяньем и не лаем.
Дом на ранчо находился как раз внутри челюстей каньона, там, где, по мнению самоуверенного и неразумного строителя, бревенчатые и каменные стены по обеим сторонам дома должны были защитить его от зимних ветров Колорадо; однако я опасался сугробов. Уже сейчас сквозь бесконечную и бездонную расщелину в утесах – переговорную трубу четырех ветров – до меня доносился вой владельца, вселившегося в комнатушку на верхнем этаже.
Услышав мое приветствие, из пристройки выскочил один из подручных и принял у меня обрадованного отдыхом коня. Через минуту-другую мы с Россом уже сидели в столовой его дома из четырех комнат, и предо мною предстало все большое и простое гостеприимство этого дома. Северный ветер, свистя, задувал в щели между бревнами мелкий сухой снег. Комната проемом без двери соединялась с кухней.
Со своего места я мог видеть невысокого и коренастого, неторопливого и видавшего виды человека, с профессиональной ловкостью орудовавшего над раскаленной докрасна печкой. Лицо его казалось невозмутимым и непроницаемым – подобно лицу великого мыслителя, а может быть, и человека, которому не нужно скрывать свои мысли. Я было решил, что взгляд его обнаруживает неоправданное превосходство над стихиями и над людьми, но скоро приписал это самомнению, свойственному этому незначительному человеку.
«Лагерный повар» – такое место отвел я ему в Зале представителей рода людского; и он соответствовал этому определению на все сто процентов.
